Дневник (1895-1898) - 22

15 февраля

Чтения (воскресные) на вокзале, говорят, прекращены. Шпионы начинают наводить на обывателей страх и уныние. Вчера жена нашего домовладельца В. В. Лемке,-- говорила Авд. Семеновне {А. С. Короленко, урожденная Ивановская, жена В. Г.}:

-- Что это такое делается. Выйдешь из калитки с детьми,-- сейчас какие-то смотрят, ходят следом, заглядывают. Господи, что у нас тут такое?

Никому не верится, что это ни из за чего, что это просто такая "пришла охота" нижегородскому губернатору поиграть в охрану.

Вчера распространился слух, что "через два дня в Нижнем будет об'явлено состояние "усиленной охраны". Теперь у нас "охрана просто", а то будет еще охрана усиленная... Какая разница? Должно быть есть и еще степени в том, что у нас творится. При усиленной охране как во время ярмарки,-- суд упразднится и Баранов примется налагать кары самолично. Коренной обыватель почувствует на себе давление произвола всякого околодочного на целых два года. Это для того, чтобы обыватель лучше проникся "благодеянием" царя, "даровавшего Нижнему выставку", по стереотипно-казенному выражению застольных и всяких иных речей. Администрация примет все меры, чтобы от этого благодеяния обыватель пришел в озлобление и отчаяние. "Праздник промышленности" -- это у нас требует непременно упразднения законного порядка. Перспектива прибытия царя, который в первые же дни своего царствования упразднял полицию, войска и охрану на улицах столицы -- для Нижнего сказывается "усиленной охраной", усиленным произволом полиции и зловещими отрядами сыщиков, выглядывающих из-за каждого угла жадными и подлыми глазами. Сила царской власти!

Интересная подробность: сыщики у нас на углу жадно накидываются, точно мухи на сахар,-- на нашего почталиона. Спрашивают, нет-ли писем Короленку или Дробышевскому, или еще кому-нибудь из неблагонадежных, просят позволения взглянуть и соблазняют и без того слабого Пронтова водкой. Он хвалится, что писем не дает, но -- кто знает! И это относительно переписки, уже перлюстрируемой и без того на почте!

Еще интересная черта: на днях уже (недели 2--3) домовладельцам от полиции разосланы домовые листки с изложением правил и наказаний за их нарушение, "на основании особых постановлений об усиленной охране". Таким образом, полиция обходится даже без высочайшего повеления и об'являет обывателю усиленную охрану сама от себя. Некоторые домовладельцы отказались принять эти листки, так как положение об усиленной охране не об'явлено. На это полицмейстер кн. Волконский замечает, что положение действительно не об'явлено, но несомненно будет об'явлено. А тогда... полиция будет любезна к тем, кто с нею любезен теперь. А кто теперь нелюбезен... не взыщите... Разумеется, огромное большинство домовладельцев уступают. И таким образом, полиция выторговывает у обывателя то, что в сущности может исходить только от высочайшей власти.

И это тоже называется у нас самодержавием!

На этих днях в "Московских Ведомостях" Л. Тихомиров {Лев Тихомиров, бывш. соц.-революционер, принесший покаяние и перешедший в лагерь крайних реакционеров.}напечатал ряд фельетонов из недавнего прошлого о конституционных проектах Лорис-Меликова, о земских ходатайствах того времени и т. д., и т. д. Мне не довелось читать этих фельетонов. Говорят, в них Тихомиров ставит в связь "либеральные стремления" и ходатайства земств с цареубийством и т. п. Интересно, как иллюстрация удивительного бесстыдства и лжи, которая теперь выступает не стесняясь всенародно, не прикрытая даже фиговыми листиками. Л. Тихомиров, который сам участвовал во всех террористических предприятиях, полемизировал с "либералами" "Вестника Европы", защищая террор и цареубийство, -- теперь со страниц консервативнейшего органа поучает публику, что в терроре повинен не он, чуть ли не самолично рывшийся, как крот, под землею,-- а те самые "либералы", которых он громил когда-то в террористических листках, и земцы!

Однако,-- не эта сторона, конечно, наиболее интересна для публики в писаниях этого нового "пророка". Я хотел купить эти NoNo в киоске на Б. Покровке, но не нашел ни одного, тогда как обыкновенно "Моск. Ведомости" идут плохо. Продавец наизусть перечислил мне все NoNo, где были статьи "о конституции" и обещал выписать из Москвы, прибавив, что едва-ли найдутся и там. Действительно, говорят, листы "Ведомостей" с этими сведениями в Москве выхватывались из рук газетчиков и теперь нет уже ни одного No для продажи даже в редакции. Вероятно, и сам автор, и редакция хорошо понимает, что таким успехом газета на сей раз обязана совсем не тому покрову, которым благонамеренный Тартюф московского консерватизма прикрыл соблазнительные прелести конституции...

Я теперь доканчиваю рассказ "Без языка" {Печатался впервые в "Русск. Богатстве", 1895 г. NoNo 1--4. (Вошел в т. XVII наст. изд.).}. Действие -- в Америке. Никогда и ничего не писал я с таким трудом. Америка,-- когда что ни день, то какая-нибудь российская неожиданность. Америка, когда царь всенародно популяризирует "бессмысленные мечтания". Америка, когда бесхитростный газетный торговец перечисляет NoNo, где говорится о российской конституции. Америка, когда на углах караулят стаи шпионов, Америка, когда то и дело проносятся слухи: сегодня ночью, говорят, будут чуть не поголовные обыски... Америка, когда русский воздух насыщается сгущенными миазмами полицейского режима, точно туманом на заре, перед близким повидимому рассветом... Какая там, к черту, Америка!

Еще торговля насчет усиленной охраны. Кн. Волконский потребовал у домовладельцев, чтобы они проставили на домах NoNo и, кроме того, те же номера освещали бы по вечерам фонариками. Написать NoNo это, конечно, ничего, но освещать их -- стоит по рассчету от 4--8 руб., а это уже расход довольно значительный, если принять во внимание, что есть "домовладельцы", обладающие конурами и то выстроенными на ссуду из вспомогательного капитала. Во всяком случае, это может быть постановлено только думой. Гласные Наумов и еще несколько других гласных-домовладельцев (всех 7--8) подали в думу заявление, с просьбой раз'яснить, на основании какого закона или обязательного постановления им пред'являет полиция требование, которое может исходить лишь от думы. "Интеллигентный" городской голова, известный своим скудоумием и сервилизмом, барон Д. Н. Дельвиг, вместо того, чтобы внести заявление гласных в думу, как этого и требует закон,-- отправляется с ним к Баранову, а Баранов призывает подписавших заявление, грозит им близким введением усиленной охраны и требует, чтобы они взяли заявление обратно {По другим, -- заключен просто компромисс: гласные берут заявление обратно, а Баранов прикажет полиции "не очень приставать", т. е. смирных -- принудят, а бойких оставят. (Прим. автора).}. Гласные подчиняются и -- опять усиленная охрана, еще не введенная царским указом, вступает уже в действие "волею губернатора" (это выражение буквально напечатано в первом приказе кн. Волконского {"Волгарь", 6 декабря 1894 г. No 294. (Прим. автора).}: "По воле ген.-лейтенанта Баранова я сего числа вступил в отправление обязанностей Нижегородского полицмейстера" и т. д.). Этак, чего доброго, можно ввести усиленную охрану фактически хоть за два года до разрешения ее царскою властию...

Чтобы картина того настроения, в котором теперь находится наш Нижний, под режимом "охраны", была полнее, нужно сказать, что все это получает свое дополнение в некоторых слоях общества. Все, что есть лакейского в обществе, становится лакейским сугубо, все, что есть подлого, становится подлее и сыщики ex professio поддерживаются сыщиками добровольцами, которые на этой почве стараются свести свои счеты. В редакцию газеты, когда "Листком" заведывал еще Дробышевский, является некто Конурин, горбун, сгорающий честолюбием артиста. Я видел его некогда на домашнем спектакле, он говорил очень претенциозно какие то глупые куплеты и тыкал из под горба двумя пальцами в патетических местах. Теперь он суфлер и охотно читает в воскресных чтениях. Штюрмер отказал ему в этом и он сказал прямо:

-- А все таки я буду читать.

Штюрмер подозревает, что от него были доносы на братство.

Так вот, этот самый господин является в редакцию и заявляет, что "недурно бы обратить внимание на недавно открытую народную читальню. Состав книг..."

-- Ну что-ж,-- простодушно отвечает Дробышевский.-- Вы знаете, как ограничены каталоги...

-- То-то и есть, что они выдают сверх каталога. Вообще, там какие-то в блузах, лохматые... Это не читальня, а место самой опасной пропаганды. Следует обратить внимание...

Дробышевский, возмущенный этой наглостию, говорит, что дескать тут не сыскное отделение, а газета и наконец указывает добровольцу, что и он сам носит длинные волосы и поддевку.

Доброволец удаляется.

Здесь есть врачи, которые очень не любят психиатра П. П. Кащенка и всячески под него подкапываются. Некто г. Б., пошляк, недавно побитый на ярмарке за какие-то националистические наглости,-- распускает о Кащенке слухи "политического свойства", пользуясь и перевирая частные разговоры в гостях {Против этого места, на полях дневника, позднейшая приписка карандашем: "Б. впоследствии ярый черносотенец (тысяча девятисотые годы)".}. В психиатрической лечебнице служит некто Ландау, тоже врач. Там-же служила фельдшерица У., особа несколько и даже, кажется, значительно психопатического темперамента, истеричная. Ландау сделал ей какое-то замечание, а она пыталась отравиться. Очень может быть, что Ландау держал себя слишком формалистически и без особенного такта.

История дальше разыгрывается следующим образом: Б. пишет Ландау письмо, в котором грубо осуждает поведение Ландау и грозит каким-то следствием. Дознание производит охрана (Евецкий), который направляет его с одной стороны -- на вредное влияние введенного Кащенкой режима,-- с другой на политическую неблагонадежность Ландау и самого Кащенка. Губернатор, еще недавно не опротестовавший назначения Ландау,-- теперь пишет в управу офиц. бумагу, в которой предлагает его уволить. Хвощинский (председатель) едет к нему,-- тот настаивает. Едет Ландау,-- губернатор говорит, что все это пустяки, недоразумение.

-- Оставайтесь, дорогой мой, это все пустяки...

Какая-то путаница сплетен, изветов, превышений власти и административных интриг. Далее -- выступают добровольцы. Хирург Б., говорят, хирург недурной, но необыкновенно глупый, тщеславный и неразборчивый в нравственном отношении,-- приходит в свое отделение, где лежит У., и видит, что у нее сидит М. А. Венский, главный врач, которому, конечно, интересно выяснить причины всей этой истории. Б. входит туда, берет его за руку с таинственным видом и уводит в корридор.

-- М. Алекс.! Что вы делаете!.. Я вас спасаю.

-- Что такое?

-- Ради Бога, не говорите с нею наедине. Разве вы не знаете, что это все -- огромное и очень важное политическое дело... У Кащенка ее пришлось взять чуть не силой... Они не хотели отпускать ее, чтобы она их не выдала...

Венский, хорошо знающий, что Кащенко сам признавал нужным перевести больную в хирургическое отделение (ей угрожало сужение пищевода после отравления азотной кислотой) и понимающий всю нелепость этих подлых и идиотских изветов, -- стыдит своего коллегу... Но добровольный сыск и лживые сплетни реют в воздухе, как глупые галки, наполняя его своими дурацкими криками.

И это -- в среде врачей! Правда, что это в самых якобы аристократических, но и самых затхлых углах этой среды...

Когда-нибудь мне хочется восстановить эти эпизоды и это настроение в повести из конца нашего русского и специально областного "Конца XIX века"!.. Поэтому я и записываю все это так подробно. Может и пригодится, а не пригодится для повести,-- может и так будет когда ниб. интересно.