Моя политическая программа пришлась по душе Александру, ввиду тогдашнего направления его мыслей. План мой касался далекого будущего, оставлял открытое поле воображению и всякого рода комбинациям и не требовал немедленного решения, немедленных действий. Александр был единственным человеком в своем государстве, способным до известной степени понять важное значение подобной системы, и разумом, скажу вернее - совестью, воспринять ее принципы. Но все же и он воспринимал их только поверхностно.
Удовлетворяясь высказанными в моей программе общими принципами и формой, в которой я предлагал их осуществить, он не помышлял о том, чтобы глубже вникнуть в суть вещей и дать себе отчет в тех обязательствах, которые налагала на него подобная политическая система, в тех трудностях, которые возникли бы при приведении ее в исполнение. Мои коллеги, как казалось, во многом разделявшие мои взгляды, благосклонно слушали представленный им мною беглый очерк моей политической программы, в которую я включил освобождение греков и славян, и пока я развивал идею той первенствующей роли, которую должна будет играть Россия, говорил о могущественном влиянии, которое она приобретет в делах Европы, моя аудитория была за меня; но лишь только я затронул цели и обязательства, вытекавшие для России из этого первенствующего положения, как только я заговорил о правах других народов, о принципах справедливости, которые должны сдерживать честолюбие, я заметил, что одобрения стали реже, холоднее и сдержаннее.
Свободное копирование
