Моя политическая программа, основным принципом которой была справедливость и законность, необходимо вела и к постепеннему восстановлению польского королевства. Но, чтобы не подходить прямо к тем затруднениям, которые должно было встретить это новое направление дипломатии, столь противное укрепившимся идеям, я избегал произносить имя Польши. Идея ее восстановления вытекала сама по себе из моей программы и того направления, которое я хотел дать русской политике. Я говорил только о постепенном освобождении народов, несправедливо лишенных их политической самостоятельности; я не боялся говорить о греках и славянах, ибо подобная мысль не шла вразрез со взглядами и желаниями русских; однако по логической последовательности те же принципы естественно должны были быть применены и к Польше. Относительно этого между нами как бы существовало нечто вроде безмолвного соглашения, но также безмолвно понималось и то, что временно надо было еще избегать определенного упоминания о моем отечестве. Я чувствовал, как необходима была эта осторожность. Среди русских не было людей, расположенных к Польше. Позже я убедился, что правило это не имело исключений, и что ни одного русского нельзя было бы переубедить в этом вопросе.
Как-то раз зашел разговор о превратностях судьбы, перенесенных Польшей. Новосильцев рассказал при этом, что, проезжая через Польшу в эпоху восстания Костюшко, он был остановлен крестьянами, потребовавшими от него паспорт. Так как паспорт был написан на немецком языке, и никто не мог его прочесть, то послали за одним немцем, жившим неподалеку. Новосильцев воспользовался своим знанием немецкого языка и стал умолять явившегося немца спасти его. Немец, расчувствовавшись, уверил крестьян, что к пропуску нет никаких препятствий, и отпущенный Новосильцев получил возможность свободно присоединиться к принцу Нассаускому, участвовавшему в осаде Варшавы. Я стал самым решительным образом порицать поведение немца. "Как, возразили на это мои коллеги, вы не помогли бы спасти Новосильцова?" - "Конечно, нет", отвечал я. Мой ответ, по-видимому, очень удивил их, из него они могли заключить, что наши взгляды весьма расходились. Подобные случаи повторялись за время наших постоянных сношений очень часто. Я не имел никаких оснований скрывать моих мнений и моих чувств. Никто не был о них осведомлен лучше самого императора, который знал вполне образ моих мыслей.
Свободное копирование
