Случилось так, что как раз во время перемены, поставившей меня во главе министерства, некоторые известные русские дипломаты находились в Петербурге. Я говорил уже о графе Моркове; уход канцлера, по-видимому, еще более укрепил его решение оставить дипломатическую карьеру. Назначенный членом совета, он удалился в свои поместья в Подолии, подаренные ему Екатериной, отдыхать на лаврах дипломата. Там он только и делал, что изливал желчь в бесконечных процессах с соседями. Все время, как он был в Петербурге, я вменял себе в обязанность советоваться с ним о текущих делах и о затруднениях, возникавших с первым консулом. Он благоволил не отказывать мне в своих советах, которые всегда давал с холодным и презрительным видом сознания своего превосходства, и уехал, я думаю, убежденный в том, что дела России впадут в полное расстройство, благодаря способу их ведения. Он не всегда скрывал свое раздражение и показывал, что мало придает значения личности Александра, хотя это и не мешало ему падать ниц перед одним только словом своего властелина. Он умер, кажется, до войны 1812 года.
Прибывший на короткое время из Вены граф Разумовский сказал мне полушутливым, полупрезрительным тоном: "Так это вы руководите нами?" - "По-видимому", ответил я ему. Возвратившись на свой пост, он решил посылать мне только депеши о текущих делах, а более важные и более секретные оставлял для докладов, адресовавшихся лично Его Величеству. Этот образ действий не удался ему. Александр был оскорблен тем, что таким обходным путем критикуют сделанный им выбор. Ему не понравилось, что в деле, касающемся службы у него, позволяли себе не доверять лицу, которому он сам оказывал доверие, и он отдал Разумовскому приказ, чтобы все бумаги без исключения проходили через мои руки. С тех пор не было более вопроса о каких-нибудь замалчиваниях со стороны графа Разумовского, и между нами установилась частная переписка. То же было и с графом Семеном Воронцовым, возвратившимся в Англию на свой пост. Но о нем я должен поговорить особо. Граф Семен отличался честным и открытым характером, но имел обыкновение судить о вещах и людях резко, не допуская никаких оттенков между хорошим и дурным, которых по справедливости нельзя не принимать во внимание. Питая неограниченное доверие к суждениям своего брата, он всецело проникся его хорошим мнением обо мне. Имеющаяся у меня в руках переписка с ним свидетельствует о том интересе, с каким он защищал меня от клеветнических нападок и поддерживал на посту, занимаемом мною по желанию императора и канцлера, своего брата. Не было такого вида поддержки, которого бы он мне не оказал.
Что же касается его взглядов на дела и влияния на них, то в этом отношении ему можно было бы сделать некоторые упреки.
Но ошибки его вытекали из цельности характера, делавшего его безграничным поклонником Англии, единственной в то время страны, управлявшейся свободными учреждениями. Граф не только по-дружески привязался к Питту, но, скажу прямо, почти безгранично преклонялся пред ним и перед некоторыми из его коллег. Это слишком острое чувство мешало ему беспристрастно разбираться в ходе дел и сообразовать свою политику в различных случаях с истинными интересами и России, и всей Европы. Те же недостатки встречались и у представителей России при дворах австрийском и немецком, с тою только разницей, что ни граф Разумовский, ни, в особенности, Алопеус не искупали их высокими достоинствами, отличавшими графа Семена.
Свободное копирование
