Сейчас я отважился взяться за «Вишневый сад» А. П. Чехова… Что даст мне эта работа? Выйдет ли она? Успею ли сделать ее? Первое, что ощущаю от прикосновения к Чехову, — ничего лучшего, ничего более нежного, более емкого я еще не знал! Как мог я прожить без чеховской драматургии? Без его простых, таких тонких, почти неуловимых чувств? Как это могло случиться в моей жизни? И почему? Так много работая над Чеховым (я прочел на радио, для записи на пластинках и на эстраде не менее сорока его рассказов), я проходил мимо его драматургии. Не было случая? Не ставили? Не звали? Не предлагали. А сам я или робел, или недопонимал, не дотянулся. Только незадолго до своей кончины Борис Андреевич Бабочкин хотел увлечь меня ролью Сорина в «Чайке», которую он собирался ставить в Малом театре. Уже и распределение ролей висело. И я очень загорелся этим. Но… Бориса Андреевича не стало…
Горькая это была потеря. Очень горькая. Невосполнимая. Он был великолепный, мудрый мастер! Беспокойства за театр, за свой творческий участок — спектакль, который он умел хранить, — не прошли даром. Постоянной борьбой за качество спектакля он изнашивал себя нещадно! Самобытный, ершистый, всегда неожиданный художник, интереснейший, умный человек. Он мало был использован театром: сравнительно мало играл, не так много ставил. Видимо, желание творческой отдачи, а также желание «продолжить себя» привело его во ВГИК, где он воспитал не одно поколение актеров. Я жалею, что не устраивались в театре его встречи с молодежью: много глубоких и интереснейших мыслей, наблюдений мог бы сообщить он младшим товарищам по искусству; он часто удивлял неожиданностью творческих соображений!
С Борисом Андреевичем у нас были разные отношения: мы сходились, расходились (как я жалею теперь об этом!) и только в конце нашей жизни вдруг поняли, что мы — единомышленники, что любим одно и то же, понимаем одно и то же. Без Бориса Андреевича скучно стало в театре. Никто не бросает таких саркастических, беспокойных и беспокоящих кредо, никто не бунтует так против бюрократизма, казенного отношения к делу, творческой пошлости и трусости. Он был тем шумным, непримиримым художником, которые нужны театру, чтобы театр горел и двигался вперед! Актеры росли в его спектаклях, он умел увлечь их своей неистовостью, своей способностью выстроить роль неожиданно и ярко.
Блестящий мастер, какое яркое наследие он нам оставил! Чапаев, «Скучная история» — поразительное по смелости решения явление искусства, «Плотницкие рассказы», наконец, Достигаев — последняя его работа на телевидении в фильме-спектакле того же названия — точный и совершенный труд большого, умного мастера. Когда смотришь теперь его творческий вечер — итог дум и свершений, — особенно ясно понимаешь, какого смелого, нового в своем актерском открытии Чапаева он нам оставил! Кажется, в нем весь Бабочкин, до {521} конца! Но прошли годы — и вдруг видишь, что Чапаев — этот совершеннейший, я сказал бы, непревзойденный образ — был только началом рождения большого художника, который не удовлетворился своим первым успехом. Как глубоко, интересно и как мудро пророс с годами его щедрый талант, придя к средоточению внутренней жизни, самоограничению и темпераменту мысли! Я сказал бы, что его Достигаев — неожиданный, социально острый — поражает удивительным единением внешней формы с его сутью и образом мышления.
Борис Андреевич не был особенно здоровым человеком. Помню, я встретил его в поликлинике — он жаловался на сердце. Стал уставать. Я сказал ему, что он слишком изнашивает себя, не настало ли время хотя бы бросить ВГИК? «Прекратите это, Борис Андреевич!» И вдруг, улыбаясь, как умел он улыбаться — широко и неожиданно, он очень жизнерадостно ответил мне: «Так ведь оно само прекратится…» И прекратилось…
Свободное копирование
