Наконец, о моих терзаниях по поводу внешнего образа Толстого. Стараясь найти его неуловимое я есьм, я пытался не думать о бороде, руках, манерах, я хотел сосредоточиться на внутреннем мире Толстого. Но многое мне мешало. Потому что многое было нельзя. Нельзя было быть чересчур умным, то есть «умничать», внушать, что я умный, — Толстой был скромен и, думаю, нигде не подчеркивал свое умственное превосходство. Нельзя было поучать — это неизбежно раздражает. Нельзя было быть добреньким — это сродни ханжеству; доброта должна была выражаться в мудром терпении и мягкости. Нельзя было выпускать на волю гнев — раздражительность Толстого была бы мелкой, бытовой возней и пререканиями с домашними. Он умел прощать и быть выдержанным. И его непоколебимость в вопросе завещания это не упрямство, это глубокое убеждение в том, что только так может он послужить русскому народу, это акт его совести все в том же вопросе о роскоши барской жизни и нищей народной России. Из этих «нельзя» складывался образ человека, умеющего молчать там, где душа его потрясена вмешательством в его духовную жизнь. А раз молчать, то, значит, проживать волнующие моменты глубоко в себе.
Так я подходил к необходимости самоограничения. И это приводило меня к внешней сдержанности. Например, в сцене с сыном, спрашивающим, подписал ли отец «завещание, о котором говорит вся Россия», Толстой долго сидит неподвижно и молчит. Потом встает и тихо отвечает: «Я не желаю отвечать на Ваш вопрос». В сцене с Софьей Андреевной, разгневанный, узнав о том, что охранник Ахмет стреляет в крестьян, посмевших пройти в деревню барским лесом, он ударяет палкой по роялю… И сейчас же, оставшись один, шепчет: «Господи… Я припадаю к стопам твоим и прошу дать мне самое большое терпение, которое ты только можешь отпустить обыкновенному смертному». После чего полный нравственных сил диктует завещание, отдающее народу все его литературные произведения.
В результате всех тех «нельзя», которые становились мне ясны и необходимы, меня начинала иногда беспокоить самая простая мысль — не станет ли тогда Толстой скучным, морализирующим человеком, лишенным живых эмоций… На это Борис Иванович Равенских отвечал мне, что напряженная внутренняя жизнь Толстого и его борения с самим собой несут в зрительный зал такой заряд внутреннего действия, так втягивают его в происходящее, что вопроса о скуке не возникает. Напротив, каждое молчание Толстого, каждое его усилие сдержать свой гнев обостряют интерес зрителя, углубляя его уважение к личности Толстого.
Наконец, я спрашивал себя, не будет ли лубочным портретный грим? Залепленность лица краской? А играть без грима, как хотелось это Борису Ивановичу, я не соглашался: как это я, Ильинский, смею отождествлять себя с Толстым? Перед нами стояло несколько портретов… Но чем портретнее становился грим, тем более становился он театрален. Хотелось видеть тепло кожи, лба — от париков мы давно отказались, — хотелось, чтобы Толстой пришел к зрителю живым… Так мы оставили минимум красок. Борис Иванович стоял и за минимум смен костюмов. Например, все мы были в восторге от эскизов И. Кочергиной, которая предложила делать первый, «ночной» выход Толстого в длинной домотканой рубахе, босым… Но скоро поняли, что такой выход может оскорбить не только зрителей, но и нас самих. В результате поисков мы остановились на одном черном костюме и сапогах — всякие смены одежды казались лишними. Образ должен быть единым. И я был несказанно рад статье Г. Капралова в «Правде», которая называлась «И в дверях… Толстой».
Конечно, И. Друцэ взял на себя почти неосуществимую задачу — вывести на сцену Толстого, гиганта мировой культуры, сложного, в чем-то противоречивого, смелого и удивительного в своей самостоятельности мыслителя. Знаю, что он вынашивал эту тему много лет, прежде чем приступил к работе. Изучению материалов о Толстом можно посвятить целую жизнь. Странно было бы ожидать здесь от автора всеобъемлющего решения темы, для этого надобно было бы написать десятки пьес. Но мне кажется, что И. Друцэ отлично справился со своей задачей, хотя местами и поставил режиссера и актеров в трудное положение. Лично я глубоко, бесконечно благодарен ему за то доверие, которое он мне оказал, за ту возможность окунуться в мир высоких толстовских идей, за трудную, но великолепную роль, которая дала мне право отдать свои силы рассказу о великом сыне земли русской…
Свободное копирование
