Что дала мне работа над Толстым?
Я научился в ней многому. И на многое у меня открылись глаза… Полагаю, что роль эта пришла ко мне несколько поздно — я давно мечтал о роли, подобной этой, глубокой и серьезной, давно хотел испытать себя в новом качестве. И я понял, что не всегда до конца доверялся внутреннему процессу актерской жизни, не всегда думал над тем, что главное на сцене — это жизнь духа человеческого образа. Убежден, что если бы мне раньше пришлось столкнуться с подобным материалом, где столь дорога на сцене мысль, столь важно молчание и это трудноуловимое я есьм, я был бы богаче творчески, развил бы в себе какие-то новые, очень важные грани… (Актер зависит от репертуара, от того, что доверяют ему режиссеры, как используется его творческий материал. И, должно быть, не случайно потянулся я в своей чтецкой работе к поискам человеческого духа, наверное, вовсе не случайно выбрал для эстрады и телевидения «Душечку» А. П. Чехова, «Детство» Л. Н. Толстого и «Старосветских помещиков» Н. В. Гоголя.) И когда это капризное, неподатливое я есьм стало приходить ко мне, меня переставали мучить вопросы: «По праву ли я играю Толстого? Каковы мои рост и голос?..»
Оказывается, я поздно понял, что такое жизнь духа на сцене, как она важна и как двигает актера вперед! Оказывается, были правы те, кто всегда ждал от меня большего и уверял в том, что я не до конца исчерпал свои возможности, что технике, «биомеханике» долго уделял больше внимания, нежели внутренней жизни… Я оглянулся на весь свой пройденный путь и понял, что хотя работал всегда очень много и усердно, все же в чем-то прошел мимо заветов и предостережений моих учителей. Это относится к «внутренней» актерской технике, ее величию и силе. Я не догадывался, что мог быть поверхностным, а иной раз и легкомысленным, — много работать это еще не значит делать все верно. Мне, вероятно, следовало сосредоточить свое внимание на внутреннем самосовершенствовании. Думаю, что этим — внешней техникой — болели и болеют не только я, но и многие мои товарищи. И сие мало утешительно. Думаю так: кто не осознает своих слабых мест и всегда доволен своими результатами, тот не двигается вперед. Самоуспокоенность и самодовольство приводят к опустошению. Этого я всегда остерегался и, думаю, сохранил свою душу честной и свежей. Если мы говорим, что художник опустошен, мы подразумеваем, что опустошена его душа, дремлет совесть. А если опустошена его душа, ему, естественно, нечем поделиться со зрителем, читателем, слушателем. Если художник врал в жизни — много дипломатничал, начал увлекаться погоней за материальными благами, «положением», — искусство сразу мстит ему: он начинает врать и в искусстве. И теряет себя как художник.
Свободное копирование
