Среди обильной доброй почты по поводу фильма-спектакля «Возвращение на круги своя» есть и такое письмо, где зрительница, недовольная условной формой сценографии, не без возмущения восклицает: «Прежде чем ставить пьесу о Толстом, режиссеру Равенских следовало бы съездить в Ясную Поляну и посмотреть, как жил Толстой». Если бы знала эта лихая до критики, но наивная зрительница, сколько не только часов — дней провел вблизи яснополянских мест Борис Иванович Равенских, как изучал и впивал в себя он этот окружавший Толстого мир, вместе со мной и без меня, как дотошно верен был каждому мнению современников Толстого, как изучил не только Ясную, Хамовники и Астапово, но и кинофотодокументы, она поняла бы, что такое труд режиссера-постановщика.
Боюсь, что и ранняя кончина Бориса Ивановича была расплатой за всю ту титаническую работу, за всю ту огромную отдачу, которую он вложил в свой труд…
В одну из репетиций, ничего не объясняя, он велел принести овчинную шубу, надеть ее на меня и поставил меня на пятачок под прожекторы. Начались поиски финала. Толстой умирает… Уходит… Возвращается на круги своя… Как? Первые же попытки зажимать свет на фигуре Толстого, медленно уходящего в полную тьму небытия, укрепили Бориса Ивановича в правильности выбранного пути. Он смело отрезал сцену в постели, очень боясь, однако, оскорбить этим И. Друцэ. Свидетельствую: он с удивительным уважением относился к каждому его слову, но власть художника, уже видевшего иной финал, власть мастера, ведомого своей идеей — умирающее тело, но не мысль — вела его за собой… Он искал смерть гения, мыслящего до последнего мгновения. Он хотел приблизить, отнести в зрительный зал его последние слова: «Вот и конец… И ничего… Как просто… И как хорошо…» Хотел показать зрителю его закрывающиеся глаза… И с последним звуком пронзительного Шопена, которого в спектакле Толстой слышит в самые напряженные моменты своей жизни, наступающая темнота охватывает всю его фигуру, остается одно лицо, потом лоб, но и эта дрожащая светлая точка — гаснет. Толстой уходит в вечность стоя. Мужественно. Как хотел: «Тихо и незаметно покинуть этот мир». И эта постепенно пожираемая мраком с ярко высвеченным лицом фигура Толстого, становящегося крупным, так как он выдвинут на первый план, этот дрожащий световой луч, освещающий святая святых — глаза умирающего гения, стали, думается мне, прекрасной точкой спектакля.
Таких ярких, волнующих моментов в спектакле немало. Это отказ Толстого от Делира, когда, простясь с уводимым конем, Толстой провожает его и под удаляющееся ржание и топот копыт перед ним закрываются ворота в мир природы. Таков же эпизод слушания Шопена — долгий музыкальный момент, заканчивающийся словами Толстого: «Удивительно!» (Великолепно скомпонована здесь группа слушателей.) Таков ночной выстрел Ахмета, подхваченный гомоном разбуженных птиц. Такова сцена «свадьбы», где Софья Андреевна и Лев Николаевич стоят перед столом с зажженной свечой, лицом на зрителя, и перед их внутренним взором, так по-разному проходит под звуки старого вальса вся их совместная сорокавосьмилетняя жизнь. Так же свежо, неожиданно и мощно решена сцена ухода Толстого, когда грохот ночного поезда потрясает Ясную Поляну, по которой в тревоге пробегают световые пятна мчащихся вагонов. А на первом плане, в луче прожектора, мечется нищий Фаддей…
Свободное копирование
