Должен сознаться, я долго не верил в выразительность оформления Кочергина — сам по себе отличный, очень красивый макет не вязался в моем воображении с Толстым. Долго не мог я смириться с аскетизмом рабочей площадки, казалось, ничто не помогает здесь актеру. Время и труд доказали, что это был лучший и, возможно, единственный путь для вскрытия произведения И. Друцэ как произведения поэтического и философского — не зря же автор назвал свою пьесу пьесой в четырех балладах.
Находить и отказываться от многого из найденного было свойственно Борису Ивановичу… Так, он долго говорил о живой лошади, которую будет гладить Толстой перед тем, как он навсегда простится с ней. Говорил о могиле Толстого, которую хотел показать в финале на пустой сцене, о музыке, выражающей мысли Толстого, которую долго искал и менял. Думал, как совместить бессонную ночь Толстого и Софьи Андреевны, каждый из которых отдельно томится темой завещания, как решить монологи Толстого размышляющего, где он отделен от окружающих, хотя и находится вместе с ними. Наконец, о волке, не представляя себе, как осуществить эту «пьесу в пьесе», эту великолепно выписанную И. Друцэ самостоятельную новеллу о старом затравленном звере, чувствующем приближение смерти, с которым Толстой на протяжении всей пьесы отождествляет себя… Таких сложных задач, и больших и поменьше, было много. И здесь он постепенно приходил от сложного к простому.
Удивительно умел Борис Иванович работать с музыкой и светом. Световая партитура его спектаклей — это всегда отдельный сценарий. Он требовал безукоризненной точности каждого светового луча, не терпел смены ведущего осветителя или радиста. В ушах осталось его: «Таня, прижимай свет… Уводи, уводи…» Или: «Юра… наращивай музыку, наращивай… Еще, еще… Теперь уводи, уводи…» Все, что касается технической стороны спектакля, у Бориса Ивановича было всегда точно. И, надо сказать, хоть и солоно приходилось иной раз и радисту Юре, и электрикам, и помрежу Марии Ивановне Пшеничниковой, много терпевшим, но любившим все эти сложности, они — и электрики, и радисты, так же как и рабочие сцены, и мебельщики — уважали эту точность и работали поразительно организованно.
А вопросы по поводу спектакля были нескончаемы… Борис Иванович Равенских мог звонить мне в два часа ночи и минут сорок объяснять, чего он хочет. Требовал скрупулезной точности текста, а текст роли Толстого — это три тетради, и они давались мне трудно. Требовал точного поворота головы, ракурса тела… Каждую репетицию я надевал дежурный костюм, который был сшит специально для репетиций. И, так как вопросы все возникали и возникали, после семи- восьмимесячной работы в репетиционном зале он показал И. Друцэ первую половину пьесы, с музыкой и частью дежурных вещей. Пригласил еще пять — шесть студентов своего режиссерского курса ГИТИСа — ему нужны были добрые глаза, первые робкие мнения, может быть, одобрение. Это он услышал. И вера его укрепилась. Дальше работа пошла проще. Но все равно возникали вопросы, вопросы, вопросы… Так, привыкнув в репетиционном процессе видеть мое живое лицо, он стал утверждать, что нужно играть без грима! «Я не хочу бороды… Я хочу видеть ваши глаза и, главное рот…».
Свободное копирование
