В Борисе Ивановиче Равенских было два человека и два режиссера — усталый, несобранный, чем-то обеспокоенный, не слышащий, не видящий и не умеющий сосредоточиться и неистовый, творчески одержимый художник, не признающий перерывов и чаепитий, смелый мечтатель, остроумный и находчивый, отважный и бесконечно талантливый…
Борис Иванович работал всегда долго, не по плану. Он не любил и не умел, пожалуй, работать за столом, вскрывать текст, что-то оговаривать, решать и дотошно копаться в сцене. Он даже словно не видел сидящих перед ним актеров и только слушал их, глядя в развернутый перед ним текст пьесы, страдальчески морщился — все, видимо, казалось ему «не так». Лишь изредка лицо его освещалось улыбкой и теплело. Он работал не по выкладкам, придуманным дома, он искал сцены прямо на сценической площадке, где живые актеры становились для него теми реальными фигурами, которые были ему нужны, чтобы лепить выразительные композиции. (В этом он живо напоминал мне Всеволода Эмильевича Мейерхольда) Чтобы «поймать» образ спектакля, ему нужно было плутать в поисках и пробах, пройти путь некой порабощенности материалом, слушать и думать. Потом вдруг с какого-то живого слова или взгляда актера, с нервной вспышки или под влиянием каких-то родившихся ассоциаций он словно просыпался, и тогда, по выражению О. Бальзака, «пылающий уголь касался его мозга», и Тогда «труд зажигал все печи». В эти дни он вкладывал в спектакль его основные, иногда дерзкие, неожиданные и очень точные решения.
Терзаемый темой душевных мук великого писателя, он не хотел ограничить спектакль бытовым, подробным, музейным изображением Ясной Поляны; ему казалось кощунством перенести в театр священные интерьеры этого дома. Он искал художественный эквивалент, отказываясь от всякого бытовизма и лишних подробностей. Он боялся и не хотел горничных, лакеев в перчатках, диванов, кресел и постелей, только рабочий, всем известный письменный стол с оградкой (не яснополянский, а хамовнический) как главная, неотъемлемая часть труда писателя да рояль — спутник духовной его жизни. Он вникал в образ мыслей Толстого, его отрешенный от всего бытового духовный мир.
И в том внешнем образе спектакля, как задумал и решил его Равенских совместно с художником Э. Кочергиным, ему важны были простой деревянный сруб дома — стены, которые отгораживают Толстого от мира природы, и сам мир природы, сотканный из склоненных над срубом деревьев, оголенных осенью…
Свободное копирование
