Сам о себе - 366

С чего же начать рассказ о том, как я работал над Толстым? Это неподъемная тема — работа кроме обычной, репетиционной, шла во мне круглые сутки, день за днем, без малого два года… И самым сложным в этом процессе было почувствовать себя Толстым, уверовать в то, что это может произойти, что это не будет святотатством — надел бороду и… стал Толстым. Надо было «без бороды» стать им, жить его думами… Многое в себе мне мешало — невысокий рост, более плотная комплекция, тембр голоса, который не сгустишь, руки… руки, которые держат его перо…

Пожалуй, я начну с рассказа о мучительных репетициях, которые продолжались с одиннадцати, но не до двух, как обычные, а до трех и четырех часов, — работали и в коридорах, и в гардеробе, и по дороге в гардероб, и на лестнице, и в машине — везде! Ведь если Борис Иванович Равенских «заводился», он не мог остановиться. К тому же работали мы в кольце недоверия со стороны части коллектива, не одобрявшей этой затеи, уверенной в провале, а это вносило известную нервозность.

Рассказ о работе над Толстым не может быть отделен от работы Бориса Ивановича Равенских, который взял меня в этот спектакль, был моим вдохновителем, учителем, творческим другом, толкачом, строителем, словом, все делалось вместе. В отличие от очень многих актеров Малого театра, которые не любили и не умели работать с Борисом Ивановичем, раздражались на его манеру распекать, подолгу долбить один кусок и дотошно требовать желаемого, я любил работать с ним, потому что умел брать от него самое ценное, умел угадывать то, что он хотел, и отказываться от всего того, что казалось мне лишним. И еще потому, что я умел восхищаться им.

И должен честно сказать, если бы не упорство Бориса Ивановича, если бы не его непоколебимая вера в то, что это нужно, важно и получится, если бы не его бесконечная любовь к Толстому, которой он заражал всех участников спектакля и которая в итоге и привела его и всех нас к победе, я вряд ли довел бы эту работу до конца. Я сдавался не один раз… После каждого такого моего внезапного отказа и уверений, что ничего не выйдет, Борис Иванович обычно давал мне дня два остыть, отдохнуть и тогда опять принимался увлекать меня своими «открытиями», материалом роли, мыслями Толстого, проявляя при этом поразительное терпение и убежденность.