«Лес» Островского — это не только тот лес, о котором Несчастливцев говорит: «В самом деле, брат Аркашка, зачем мы зашли, как мы попали в этот лес, в этот сырдремучий бор? Зачем мы, братец, спугнули сов и филинов? Что им мешать! Пусть их живут, как им хочется! Тут все в порядке, братец, как в лесу быть следует. Старухи выходят замуж за гимназистов, молодые девушки топятся от горького житья у своих родных: лес, братец». «Лес» Островского — это также лес Петра и Аксюши, лес светлый, с березовыми рощами, весенним щебетанием птиц, шумом ручьев, знойной тишиной, прозрачными заводями, чистой и светлой любовью русского парня и девушки. Все это является необходимым фоном действия комедии.
Трудности в воплощении всего накопленного материала были как художественного, так и организационного порядка. Прежде всего — я долго не мог найти общего языка с художником.
С несколькими, очень крупными мастерами сценографии, ремесленно отнесшимися к этой работе, пришлось разойтись. Молодые художники, которых мне рекомендовали, также показали себя слишком самоуверенными, им не хотелось помучиться, поискать, потрудиться, они предпочитали отстаивать свой первый вариант и оскорблялись на мои пожелания. Среди руководства были люди, которые считали подобную мою взыскательность «капризами» и, надо сказать, вообще не верили в успех {492} спектакля. Работа тормозилась еще и тем, что то одного, то другого актера брали в другие готовящиеся спектакли. Думаю, что без организационной помощи Б. И. Равенских, который понимал мои творческие волнения и поиски — он и сам всегда долго искал внешний лик спектакля, — «Лес», пожалуй, не увидел бы света рампы.
Самым сложным было найти «решение» леса как такового. Не хотелось бутафорских деревьев, не хотелось и крашеной, из рогожки, травы. Не хотелось и явно ультрамодной условности. Наконец к работе был привлечен Александр Павлович Васильев, не только прекрасный театральный художник, но и отличный живописец, — он понял мои мечты. Внешняя форма спектакля была найдена в соединении реалистической достоверности с живописью — все, даже интерьеры, были решены живописно, И это полемически-демонстративное утверждение права живописи властвовать на сцене, радуя глаз высоким мастерством, одновременно возвращает нас к тому старому русскому театру XIX века, где служили актеры Счастливцев и Несчастливцев. Основной задник был решен в виде движущегося фона-панорамы, мимо которого идут пешие путешественники — Счастливцев и Несчастливцев. В течение всей их двадцатиминутной сцены они как бы продолжают свой путь. При этом движении, которое идет под удачно найденный композитором Г. С. Фридом вальс, мимо них, навстречу им проплывают кусты, пни, верстовой столб с указателем усадьбы «Пеньки», появляется берег речки, где Аркашка присаживается удить рыбку.
В Александре Павловиче, взыскательном и ищущем художнике, которого я очень полюбил, было много неожиданного и просто детского. Когда на первых монтировках панорама вместе с кустами и пнями синхронно задвигалась, он радовался и смеялся как ребенок. «Смотрите, — кричал он радостно, — все движется! И кусты, и панорама, и указательный столб — голова кружится!» И действительно, эффект был удивительный. Панорама используется по ходу действия несколько раз и прекрасно венчает спектакль, встречая путешественников, отвергнутых обществом, радостным ликованием природы продолжая движение уже на финальных поклонах, когда зритель, стоя, дружно аплодирует участникам под мелодичный вальс и веселое пение птиц. Мне кажется, что эта оптимистическая точка символизирует гармоническое единение человека с природой.
«Для Ильинского лес вовсе не символ дремучей болотной глуши российской действительности, а как раз наоборот — образ души народной, образ светлого и доброго начала», — писала газета «Советская Сибирь» в 1975 году.
Звучанию спектакля, на мой взгляд, очень помогает отличная музыка Г. С. Фрида — это и вальс, о котором я сказал, сопровождающий путешественников, это и нежно-тревожная музыка ночного леса Петра и Аксюши.
Свободное копирование
