«Лес» прекрасно прошел во всех гастрольных спектаклях по стране и за рубежом.
В плане режиссерском хотелось мне во всем быть верным А. Н. Островскому, нигде его не вульгаризируя, — не могу согласиться с попытками вычитать в Островском то, чего он не задумывал! Даже необходимость сокращения текста казалась мне сомнительной. Однако нынешний зритель не может смотреть пьесу в пяти актах — он связан транспортом, расстояниями; нынешние ритмы диктуют свои законы. (На гастролях за рубежом нам прямо указывали на необходимость уложиться в три часа. Так, например, в Греции мы играли спектакль с одним антрактом и кое в чем сократили текст.)
В работе случались неизбежные баталии, но в них всегда рождалась истина, и должен сказать, что атмосфера была творческой.
Роман Филиппов стал прекрасным Несчастливцевым. Он несет и достоинство и гражданственность этого незаурядного человека, его широту и щедрость. У него достаточно властно звучит тема оскорбленной гордости, великодушие и душевная теплота. А финал он проводит столь мощно, что каждый раз думается — весь спектакль обязан своим успехом именно ему. Работая, Филиппов пробовал опростить роль, «очеловечить», уйти от выспренности и высокопарности словесных тирад Несчастливцева, — всякая выспренность казалась ему устаревшей актерской манерой. Казалось, что это верно. Но, странное дело, бытовая приземленность и «простота» не совпадали с натурой Несчастливцева — он вдруг становился мелок, терял романтичность и ту позу, которая все-таки — суть его натуры. Несчастливцев так сроднился со всеми своими трагическими героями, что, сам того не замечая, легко переходит на монологи своих героев — они помогают ему уточнить мысль. Нельзя забывать, что он актер на роли трагические, он вырос на трагедиях Озерова, творил под влиянием актеров эпохи Каратыгина. «Человечность» Несчастливцева никак не умаляется некоторой приподнятостью его речи, рожденной масштабами сцены. Я напоминал Филиппову и Шаляпина, и Юрьева, и Остужева, и даже Качалова, которые и в жизни несли эту некую приподнятость речи, свою манеру широко, как-то романтично излагать мысли. Выше я вспоминал мою встречу с Шаляпиным в кабинете Е. К. Малиновской. При всей мягкости и деликатности, с какой разговаривал тогда Федор Иванович, в нем все же присутствовали величественность и позиция первого артиста России. На мой взгляд, Филиппов отлично сыграл Несчастливцева — сильно и убедительно.
Спорили мы об образе Гурмыжской, всегда игравшейся артистками очень почтенного возраста. Мне не хотелось, чтобы в мажорную ткань спектакля вплелась тема патологическая: «Старухи выходят замуж за гимназистов… лес, братец» Островский {494} пишет, что Гурмыжская — «вдова пятидесяти с небольшим». Опытная, сохранившая себя и любующаяся собой, она говорит: «Ах, как я еще душой молода, мне кажется, я до семидесяти лет буду способна влюбляться!» И в свои пятьдесят с небольшим она не считает нужным сдаваться — ее окружают почтенных лет поклонники, которым доставляет удовольствие ездить к ней и одаривать ее комплиментами. Она вовсе не лишена еще привлекательности. Я думаю, что Т. А. Еремеева, играющая Гурмыжскую, удачно выходит из рискованного положения: ее Гурмыжская покупает Буланова не только содержимым шкатулки, но и женскими своими, еще не вполне угасшими чарами. В ее отношении к Буланову есть необходимый юмор, смягчающий откровенное, отталкивающее начало. Я рад, что нам удалось сообща обойти эту скользкую фарсовую тему. Я также рад, что Гурмыжская Т. А. Еремеевой не становится сверхханжой и скрягой. Она скорее вздорна и легкомысленна, нежели просто зла; желание слыть первой дамой губернии удерживает ее от прямых проявлений жестокости. Я был очень рад прочесть в одной из рецензий, что «у героини Еремеевой хватает всякого рода пороков, но актриса не регистрирует их, хотя и демонстрирует с блеском» (Куйбышев, «Волжская коммуна»). На мой взгляд, Еремеева играет роль легко, комедийно, многокрасочно. Ее исполнение снискало признание и в театре и вне его. Считают, что она продолжает линию Е. К. Лешковской, а Лешковская умела «плести кружева».
Свободное копирование
