И во время репетиций и по сей день Хейфец убеждает меня, что роль Расплюева — трагическая, и просит меня так ее и играть. Я расцениваю и понимаю эту просьбу по-своему: подать роль прежде всего правдиво.
Несмотря на трагизм судьбы Расплюева, характер у него юмористический и он является для Кречинского своего рода шутом. Иногда в драматические моменты у него неожиданно рождаются смешные слова и поступки. Роль Расплюева относится к таким, в которых смех и слезы соседствуют друг с другом. Подобные трагикомические роли очень трудны. Для них должна быть найдена точная мера смешного и трагического.
На моей памяти многие актеры пробовали играть роль Аркашки Счастливцева в «Лесе» Островского трагически. Никогда ничего хорошего из этого не получалось. Островский так Счастливцева не писал. Он писал его балагуром и оптимистом, а трагичность судьбы Аркашки выражал в безысходной горечи ощущения одиночества бездомного, но неунывающего актера.
Таким же написан и Расплюев Сухово-Кобылиным. Я хотел бы, чтобы мой Расплюев везде был Расплюевым — и в комические и в драматические моменты — и нигде не старался ни специально смешить, ни разжалобить зрителя. Пока это в полной мере у меня не выходит.
По возвращении в Малый театр, как уже сказано, я приступил к работе над «Лесом» Островского, где еще раз, уже в третьей редакции, должен был играть Аркашку Счастливцева. Работа эта по разным причинам долго не начиналась, но я думаю, что время все же способствовало более глубокому и более продуманному плану постановки, более точному проникновению в психологию действующих лиц, более ясному видению атмосферы и места действия будущего спектакля.
Кто бывал в имении А. Н. Островского «Щелыково», верстах в семидесяти от Кинешмы, за Волгой, кто повидал раскинувшиеся там дремучие леса, глубокие овраги, студеные речки — малые и большие, с темными омутами, — кто видел нежные березовые солнечные рощи рядом с мрачными, таинственными, полными заколдованной тишины лесами, в глухомань которых и солнце никогда не проникает, где обитают только совы и филины, где и лешему-то не удивишься, — тот уже по-новому читает и видит и «Снегурочку», и «Сон на Волге», и «Лес», и многие другие произведения Островского. Фантазия разыгрывается, и на месте старинного дома и расположившихся вокруг него построек начинаешь рисовать в своем воображении резиденцию госпожи Гурмыжской. Роскошный дом с огромными {491} террасами, окруженный прихотливыми цветниками и газонами, тенистыми беседками, местами отдохновения, расставленной всюду на пути спокойно-ленивых прогулок изощренной садовой мебелью. Все здесь говорит о праздности и комфорте. Роскошная жизнь эта, все эти витиеватые клумбы и цветники так контрастируют с истинным и естественным богатством окружающей природы, с нищетой соседней деревни, с бездарно-бессмысленным ведением хозяйства, с варварским уничтожением главного сокровища этих мест — леса!
Островский, влюбленный в театр, глубоко почитавший актеров, вложил всю силу этой любви и уважения в образы Счастливцева и Несчастливцева — простые, честные бродяги и бессребреники, готовые ради театра на любые лишения, они виделись ему высоко нравственными и духовно цельными. О них и хотел я поставить свой спектакль.
Несчастливцев и Счастливцев несут протест русского актера, художника, несут каждый по-своему и по-разному презрение к этой роскошной обывательской, тупой жизни и покидают ее как товарищи, собратья по искусству, уходя в безграничные просторы, не боясь холода, зноя, голода и лишений на своем грядущем пути. В спектакле мне хотелось бы воспеть русского актера, актера-художника, который никогда не найдет ничего общего с мещанством и эгоизмом, в какую бы скорлупу они ни прятались.
Свободное копирование
