24-го, в Иванов день, проповедь началась довольно поздно, и на нее собрались следующие посторонние лица: генерал-лейтенант Вангерсгейм, генерал-майор Цюлих (который только дня за два приехал сюда, а из Швеции отправился за три недели), граф Дуглас, полковник Розе, граф Вахтмейстер и капитан Гекель. Все они остались у его королевского высочества и обедать. В то время как мы сидели еще за столом, ко двору явился молодой князь Мещерский (приехавший из Швеции с недавним благоприятным известием) и также сел вместе с другими. Барон Цедеркрейц приехал после обеда, чтоб от себя лично поздравить его королевское высочество с полученною на днях приятною новостью. Герцогиня Мекленбургская вызвала меня к себе преимущественно за тем, чтоб сказать мне, что император решился вчера послать генерала Бонна в Данциг к ее супругу, владетельному герцогу Карлу-Леопольду, которого тот должен убедить приехать в Ригу, потому что хорошо ему знаком и прежде был очень любим им. Герцогиня, мало знакомая с этим генералом, хотела узнать от меня, что он за человек. Между тем она очень опасалась, что супруг ее все-таки не даст убедить себя, хотя это и единственный способ выпутаться из беды, в которой он теперь находится. В числе прочего ее высочество сообщила мне также, что вчера император советовал ей во избежание слишком большой полноты меньше спать и меньше есть и что поэтому она не смыкала еще глаз и со вчерашнего дня ничего не ела; потом приказала подать при мне приготовленные для нее кушанья, которые я из любопытства должен был пробовать, потому что все они были постные. Но кто расположен полнеть, тот мало найдет средств воспрепятствовать этому; почему я и думаю, что герцогиня скоро оставит пост и бдение, которых, впрочем, и не могла бы долго выдержать, не имея вовсе охоты ни к тому, ни к другому. Так как у принцессы Прасковий на обеих руках все еще были опухшие пальцы и ей следовало очень остерегаться простуды, то она и не выходила из своей комнаты. Мы по этой причине сидели то у нее, то в других комнатах, и я должен был оставаться там с лишком три часа, потому что герцогиня, покончив с своими жалобами, сделалась вдруг необыкновенно весела. Она даже уговорила сестру свою подарить мне новый шелковый китайский носовой платок. Принцесса имела два таких платка, а сама герцогиня только один, и так как те не были еще обрублены, то она дала мне пока свой собственный с приказанием, чтоб я на другой день, когда увижу, что она вынет платок, тотчас же вытащил из кармана и свой и тем доказал, что ношу его и уважаю. Герцогиня при этом начинала со мной множество других шуток и охотно удержала бы меня у себя долее, если б это только было можно и я не спешил домой. В этот день некоторые из придворных служителей его королевского высочества были в Екатерингофе с женщинами и с музыкою (потому что между ними были двое, которые играли на валторнах). Император, находившийся также там, пришел к ним и спросил чего-нибудь пить из того, что у них есть и что они сами пьют. Они подали сначала его величеству стакан вина, а потом, когда он немного спустя потребовал еще стакан пива, ему подали и пива. Послушав несколько времени игру на валторнах (валторнист Руммель, когда подошел император, взял у одного из лакеев инструмент и сам начал играть), государь сказал им, чтоб они веселились и гуляли сколько им угодно. После того мой бывший слуга Мартини, который, как и другие, был уже немного навеселе, подошел к нему, когда он хотел уйти, и поцеловал ему руку, что его величеством было принято вовсе не немилостиво.
Свободное копирование
