1 июля, вторник. В Европе границы обставлены не так торжественно, как у нас и как мы привыкли. Какая там проверка паспортов! Автобус, кажется, даже не притормозил. И -- то ли на дороге мелькнул какой-то пропускной пункт, то ли не мелькнул, но вроде бы уже Португалия. Характер пейзажа, правда, чуть поменялся. Вместо каменистой и жесткой пустыни пошли довольно веселые холмы, покрытые кое-где травкой. Португалия для меня страна совершенно неизведанная, даже в университете, сдавая студентом разные экзамены, я каким-то образом сумел сдать зарубежную литературу, не читая знаменитый португальский эпос Камоэнса "Лузиады". Вообще-то это эпическая поэма о плавании Васко да Гамы в Индию, но внутри есть еще и одна душераздирающая любовная история. Спишу-ка я для колорита краткое переложение этой любовной истории прямо из путеводителя, написанного каким-то немцем. Но вот что я твердо знаю: в древности вся эта местность называлась Лузитания, во время Филиппа II испанские короли прибрали соседнее королевство к рукам, и именно отсюда отплывала Великая армада, чтобы сместить бывшую Филиппову невесту Елизавету Английскую с трона и искоренить на Британских островах протестантизм. Помню также, что во время Второй мировой войны Португалия сохраняла видимость нейтралитета, а столица Лиссабон была наводнена шпионами всех воюющих стран. Истории здесь происходили поразительные. Уже при мне существовала не только диктатура Франко, Пиночета, но и Салазара -- это уже португальский диктатор. О футболе знают все. Теперь любовная история, проливающая свет на привычки, характер, любовь и характер власти.
"Любовный роман Инес и Педру описан в бессмертных "Лузиадах" Камоэнса. Начался он в 1328 г., когда наследник престола Педру влюбился не в кастульскую принцессу Констансу, предназначенную ему в жены, а в ее придворную даму Инес. Любовь не осталась без ответа, и когда Констанса вскоре умерла, принц официально объявил о своей связи с испанкой, которая родила ему двух сыновей. Однако отец Педру, король Афонсу IV, всячески препятствовал этому союзу. Он подослал к Инес, жившей с сыновьями в усадьбе неподалеку от Коимбры, наемных убийц, которые и закололи кинжалами всех троих. Когда король через два года умер, месть Педру было ужасна. У убийц, еще живых, было вырвано сердце. Труп его любимой Инес был эксгумирован, обряжен в королевские одежды и посажен на трон в кафедральном соборе Коимбры. Виднейшие сановники должны были присягать убитой с целованием руки. Затем с факельным шествием мертвую Инес перенесли в Алкобасу".
С Алкобасой мы вряд ли разберемся, а пока автобус идет, для меня вся эта земля -- римская империя. Я твердо знаю, что еще до того, как мы через огромный, известный по иллюстрациям и видовым фильмам мост через реку Тежу въедем в Лиссабон, нас впереди ждет еще почти античная Эвора.
В конце концов, я не обязан строго идти за гидом или разъяснениями путеводителя. Город Эвора, который возник вскоре после испанской границы, знаменит своими церквями и соборами. Здесь, как сообщает путеводитель, в ХVI веке вспыхнула какая-то местная разновидность средневекового ренессанса. Все 30 соборов и католических храмов не осмотришь. Каждый из них чем-то нов и затейлив, не говоря уже о торжественности, неприступности и величии, но надо быть специалистом и в каждом из них долго простоять, чтобы запомнились детали. Все постепенно сливается в один сплошной полутемный неф, какую-то условную "розетку" над дверями, которые иногда лучше называть вратами, почти общий, скорее как портал, выставленный в музее им. Пушкина в Москве, нежели как в натуре, вход. Иногда останавливает какая-нибудь гладкая, упершаяся ввысь стена. Как же они такое построили! Как сумели, как сделали! Но город с 1986 года объявлен ЮНЕСКО памятником мировой культуры. Конечно, в первую очередь, как гнездо церквей, шпилей, колоколен, роскошных алтарей и старинных особняков. А может быть еще и потому, что здесь единственный хорошо сохранившийся в стране античный храм. Почти целиком, не громадина в виде Пантеона в Риме или замызганного взглядами туристов храма Афины на Акрополе. Нет, средней величины, так сказать, вполне "рабочий" храм, посвященный прекрасной богине Диане. Высокая платформа, а на ней 14 коринфских колонн. Храм, наверное, и спасся, потому что был небольшим, его не стали растаскивать на строительный материал, для других построек, его сразу под что-то приспособили, долгое время здесь была скотобойня.
Русский человек, увидев и услышав от гида такое, всегда вспомнит свое отечество. Это счастье, если в деревенской церкви со старинными росписями власть устроит хранилище зерна, значит, будут следить за крышей. Хуже, если просто бросят храм на произвол судьбы и начнут тогда бывшие истово верующие растаскивать стены на дымоходы и печи. Колизей ведь пострадал не только от волнений почвы, нет ли камешков или кирпичиков с его стен во многих римских строениях, вплоть до папского собора?
Напротив Храма Дианы огромный, даже элегантный епископский дворец, выкрашенный желтой охрой. Вот так и глядят друг на друга две эпохи, два мировоззрения. Богиня-охотница, люди в тогах и просто в хитонах мне ближе, интереснее, может быть потому, что я лучше знаю ту литературу, и больше читал об античном времени.
Обязательным туристским объектом является находящаяся возле городского парка церковь св. Франциска, здесь есть что-то вроде капеллы или хранилища, декорированное человеческими костями. Подобное, возможно, из-за возраста, я не люблю. Здесь даже люстра сделана или разукрашена позвонками или какими-то иными косточками когда-то живших людей. В свое время в Палермо, осматривая знаменитые катакомбы, с мумиями и набальзамированными, "как живые", трупами, я выскочил оттуда довольно быстро и пошел искать могилу писателя де Лампедузе. Когда монахи монастыря св. Екатерины на Синае через три года после похорон вырывают братские кости, моют их и складывают в реликтварий, то это не только урок братии, что жизнь коротка, но и отсутствие земли на кладбище. Кругом -- камни. Если бы укротить свое любопытство и заставить кое-что не видеть!
Сегодня мне еще предстоит многое пережить. Путешественник в прежние времена, сидя в коляске или, как д'Артаньян, верхом на лошади, в каком-то смысле был в лучшем положении. Он мог все рассмотреть, остановиться, подумать. Потом, у него меньше объектов, которые ему надо описать, раньше путешественнику дозволено было и врать -- пойди, проверь. А сейчас достаточно клика в Интернете, чтобы вывести тебя на чистую воду. Мне предстоит еще описать подъезд к Лиссабону и вечернюю, так поразившую меня прогулку.
Въезд в любую столицу, да и в любой город, связан с каким-то серьезным волнением. Все равно куда -- в Рим, в Нью-Йорк, или даже в Калугу. Это относится и к подлету на самолете. Что там окажется за низкорослым пригородом или за кружевом железнодорожных путей? В сознании уже все есть, образ города уже воздвигнут, а что на самом деле?
Воздух вроде посветлел, может быть, близкий уже океан, словно зеркало, отбрасывает свет на облака? Автобус тоже вроде прибавил ходу, почувствовав близкий отдых. Мир, расположенный между холмами, стал ярче и стремительнее. И вдруг впереди раскинулась водная гладь и огромный через нее мост. Практически это устье реки Тежу, на которой, как Лондон на Темзе, стоит Лиссабон, но такое это устье полноводное и вольное, что скорее это залив. Океан -- это, по ощущению мощи, всегда океан, не море. Эта поездка по мосту незабываема, как особые впечатление, когда ты понимаешь небрежную мощь природы и изворотливость человеческого терпения и ума.
Лиссабон невероятный город. Мы остановились не в самом центре, поэтому можно было насладиться спуском пешком через весь город, к берегу, к океану, к королевскому дворцу, стоящему на самой продуваемой ветрами в мире площади. Здесь заросший тропической зеленью бульвар с тротуарами, собранными как мозаика из плотной керамической плитки. Потом лифт, который поднимает из ущелья -- улицы -- на вершину, на плато, где и площади, и памятники, куда-то наверх, где начинается новый праздник со сменой караула у здания то ли штаба, то ли военного министерства. Как интересен мир, как грустно его покидать. Но вернемся немножко назад.
Я уже давно заметил: попутно с объяснениями экскурсовода, добавлениями путеводителя надо создавать свою схему виденного. С чужого языка, как говорит знаменитый преподаватель английского языка Александр Драгункин, переводить "на свой". Где же нас всех выгрузили из автобуса, чтобы мы успели свершить прогулку по городу?
Туризм постоянно упрощается, становится все более аскетичным. Вместо медленного хождения с "Бедекером" из церкви во дворец, а потом на площадь к памятнику герою, а потом к знаменитой лачуге, в которой родился святой... Вместо всего этого ты проносишься в кондиционированном автобусе мимо чужих жизней и чужих историй, ничего не запоминая и, главное, ничего не успевая пережить. Основное правило организованного туризма -- как можно дольше держать туриста в автобусе. Чтобы что-то запомнить, я уже давно применяю свой метод: создаю свое страноведение и стараюсь пользоваться своей топонимикой.
Конечно, Португалия далекая страна. Сначала кое-что из задержавшихся в памяти высказываний знаменитого странника ХIХ века лорда Байрона:
"Мы отплыли из Фельмута 2 июля и через четверо с половиной суток очень благоприятного переезда, достигли Лиссабона, где и остановились. Этот город не раз был описан, хотя и не заслуживает описаний. За исключением вида на Тахо, очень красивого, да нескольких церквей и монастырей, в нем нечем любоваться кроме грязных улиц и еще более грязных жителей". Суров был романтический поэт, не увидел произошедших после губительного землетрясения перемен.
Да и у русской классики кое-что найдется. По крайней мере, у Блока есть и про Миссину и про Лиссабон.
Вот с невероятной трагедии Лиссабона мы и правда мельком начали. Год известен -- 1775, кстати, в День Всех Святых. Удружили Святые! Бедствие для тогдашней Европы, еще не слышавшей в Первую мировую вздохов Большой Берты, а во Вторую эха атомного взрыва, прогремевшего над Японией, было огромным. Еще жили Кант и Вольтер, оба ужаснулись и откликнулись.
Город лежал в развалинах, как Минск или Берлин после войны. Но, как и Москве, которой по свидетельству героев Грибоедова, "пожар способствовал примного к украшенью", Лиссабон превратился в современный город. Когда говорят о землетрясении, вспоминают и маркиза Помбаля. Возле его памятника нас и высадили из автобуса. Прекрасная незабываемая прогулка-пробежка. От площади Россио -- два фонтана и памятник маркизу на высокой колонне. Маркиз и рядом послушный лев, с гривой и хвостом. Лев усмиренный. Помбаль, как много раз позже упоминаемый барон Ноккер, перестроивший Париж, выстлал центр Лиссабона бульварами. Помбаль выстроил на руинах современный город. Прямые улицы, спускающиеся к морю, и улицы поперечные. Никакой средневековщины! Это широченный бульвар, спускающийся к морю -- пешеходная часть -- незабываемое теперь место. Он весь выстлан не бетонными, по моде Собянина, кубиками, как в Москве, а дорогой цветной изразцовой плиткой. Мастера, клавшие эту плитку, намостили такие роскошные вензеля, что по ним страшно ходить. Это все равно что по Зимнему дворцу ходить без войлочных тапочек. А вековые деревья на бульваре, а тропическое шуршание пальмовых листьев над головой! Что я пропустил -- это на той же площади, что и маркиз со львом и два фонтана -- на месте оперного театра стоял когда-то дворец Святейшей Инквизиции. Куда же без истории!
Без воспоминаний об инквизиции в Лиссабоне не обойдешься. Кроме маркиза Помбаля, очень много для строительства и украшения города сделал, конечно, не диктатор Салазар, а его, скажем так, необычайное время. Не будем проводить привычные параллели, но и высотки в Москве, ставшие вдруг замечательными памятниками архитектуры, тоже соединяются в нашей памяти не с легкокрылым демократическим временем. Кстати, и легендарный мост через реку Тежу тоже был построен при кровавом диктаторе Салазаре. О такой далекой Португалии мы мало что знаем!
Лиссабон, его центр, а иногда и боковые улицы покрыты не только уже описанной красочной плиткой, но еще и удивительной из белого камня и черного гранита брусчаткой. Это не современное машинное производство, когда электричество алмазными пилами, как бумагу, режет камень, это чуть ли не кровавое средневековье -- это все работа рабов разного цвета кожи, вывезенных из колонии. Надо помнить, что Португалия первое в мире государство, обладающее колониями, так сказать, первая колониальная империя. О Васко да Гаме чуть позже, хотя намечаемая встреча с ним так и не состоялась -- его могилу увидеть нам не удалось.
Но вот волшебный бульвар закончился, уткнулись опять в какую-то площадь, на которой памятник -- конечно королю, -- опять фонтан, гарант свежести, и роскошное модернистское здание кинотеатра, превращенное в привычный универсам. Товарами всегда торговать проще, чем культурой. Потом еще какие-то улицы, -- не начинает ли пахнуть океанической свежестью? -- и мы ныряем, словно в Риме, под триумфальную арку. Понятие "триумфальная арка" здесь тоже уместно -- 300 лет городом владели римляне, а до этого греки, а до греков финикийцы. Какая же старая эта земля! Мы в это время еще, кажется, были сарматами.
Через арку попадаем, даже не попадаем, а врываемся на совершенно великолепную площадь. Мне кажется, самую просторную в мире. Площадь бесконечна, словно морская отмель, и величественна, как стартовая площадка космических кораблей. Такой же была Манежная площадь в Москве. Чтобы не соблазнять народ митингами и протестами ее на всякий случай застроили. Здесь -- почти квадратная площадь, одна сторона которой упирается в море, в бесконечный океан. Просто декорация оперного спектакля.
Площадь называется Prаса do Сomеrcio. Вполне понятно, бухта, торговля, колониальная держава, сотни кораблей. Прибытие и отбытие под королевским контролем. На месте площади когда-то был королевский дворец, сгинул в землетрясение. Сразу вдоль берега, за площадью полоса знаменитых корабельных доков. Здесь идет соревнование не на жизнь, а на смерть за право и возможность ремонта самых больших танкеров в мире.
Площадь, кажется, невозможно заполнить; гулкое, ветреное пространство современной жизни. Ну и истории, конечно.
На площади у здания почтамта в свое время убили последнего короля и его наследника. В королевских династиях современному человеку разобраться трудно. Я только помню, что во время Наполеона, который добрался и сюда, королевская семья Браганцев вся целиком погрузилась на суда и уехала в свои колонии.
Итак, мы на площади, и здесь у меня в сознании возникла четкая планировка Лиссабона. Если стоять спиной к океану и лицом к триумфальной арке, то есть -- правая часть, где ходят трамваи, и есть левая. Именно здесь для нас возникнут два туристских аттракциона.
Собственно та часть с бульварами и площадями, которую мы прошли, -- это большая долина. Справа и слева чуть ли не дикие горы, но это все тот же город громоздится и лепится ласточкиными гнездами. Справа от долины -- на скале -- знаменитый средневековый замок, его мы не увидим, туризм, в отличие от путешествия, дело поверхностное. И главное, чтобы легко и безопасно было дорогостоящему автобусу. Под замком знаменитый и очаровательный старинный квартал, но это завтра, а сегодня туристское освоение левой части. К лифту, товарищи!
Лифт сооружен не только, чтобы сверху, с его верхней площадки взглянуть на город, на бухту, полюбоваться железной хребтиной башни, по которой вверх-вниз ездит платформа. В этой башне и самом лифте есть что-то от самого любимого парижского детища Эйфеля. Главный объект -- это развалины церкви Карму. Глядя на толщину кладки стен, на мощные, словно крепостные, контрфорсы, на цемент и камень, в неразрывной связи спрессованные временем, понимаешь, как умели строить на века. Тут же видишь обломанные, как зубы у профессионального бойца, арки, сдвинувшиеся с мест и надломанные каменные столпы, понимаешь, что силе природы не может противоборствовать даже Божья стойкость. Эти законсервированные металлом и бетоном руины -- памятник невиданному лиссабонскому землетрясению. Тряхнуло как при атомном взрыве.
Наверху просторно и почти тепло. Здесь небольшой сквер, невероятной мощи и возраста деревья; старики, играющие на железных скамейках и за железными столами в домино -- интернациональную игру пожилых людей. И здесь же туристы, нескромно, как мухи, толпящиеся со своими фотоаппаратами. Конечно, это не Букингемский дворец, но тоже развод караула. Генеральный штаб или Военное министерство? А какое это имеет значение? Исторический балет, оставшийся в прописях средних веков. Какая выправка, какая молодцеватая стать, как горит на угасающем солнце медь, какие шапки и палаши. Здесь нет кордебалета, одни солисты. Публика это любит. Женщины примеривают молодцов к своим годам, мужчины восхищаются молодечеством. А солнце между тем постепенно угасает.
Свободное копирование
