2 марта, среда. Уже в 8 утра принялся читать диплом Ксении Фрекауцан. Через два часа убедился, что хлопот с ней у меня не будет. Здесь два больших рассказа, чисто сделанных и интересных. Тут же написал и рецензию. Отметил несколько моментов. Это, конечно, трагичность семейной жизни человека. В ее рассказах немало трагедий, от измен до опухоли -- все это судьба. Судя по всему, Ксения через все это прошла. Я, кстати, помню еще самую первую работу, с которой она поступала, -- там были трудные отношения брата и сестры. Здесь семья и отношения двоих любящих. В общем, после этих рассказов померк миф и об очень плохой нашей молодежи. Все у них на месте, и сострадание, и честь. Как добавочный элемент -- очень неплохо Ксения пишет и свой родной город -- Рязань. Элементы, вернее моменты накатанной беллетристики, со временем уйдут. Может быть, я несколько растравил себя мыслью, что мой нынешний семинар не так хорош? Пока все идет очень и очень неплохо.
Утро промаялся между плитой и разными размышлениями, а к трем часам поехал в Институт. Там сегодня конференция, посвященная 120-летию со дня рождения Мандельштама. В списке стояла М.О. Чудакова, а она без чего-то интересного не ходит. Были также заявлены Рейн, Солонович, Лесневский и Джимбинов. Я даже взял с собою маленький компьютер, на который кое-что, пока мне не стало грустно, записал.
Сначала выступил, естественно, БНТ. Он говорил об уроках Мандельштама. Главный тезис здесь был -- горизонт провидческого видения. Вспомнил статью о Блоке "Барсучьи норы". Дальше все шло довольно обычно, хотя складно. Следующей выступила М.О., ради которой, собственно, я и пришел, и не разочаровался. Она говорила об истории возвращения Мандельштама. Умеет М.О. и говорить, и выбирать темы. Начала с Нащокинского переулка, откуда Мандельштама забирали. В это время по указанию Сталина при дознаниях разрешили пытки. Естественно, всего я записать не смог, выбираю лишь фрагменты. В это же время Н.Я. Мандельштам говорит А.А. Ахматовой: "Я успокоюсь только тогда, когда узнаю, что О.Э. умер". Эпизод, когда уже после ХХ съезда, чуть ли не в 70-е годы главный редактор "Просвещения" говорит, что пока существует издательство, никогда имени Мандельштама в планах не возникнет. Рассказ об ее предисловии, в котором 17 раз упоминалось имя Мандельштама. Знакомый мне идиотизм нашей цензуры. "Автор "Разговоров о Данте"" и прочий нехитрый камуфляж. Хрущев был последним утопистом. Он еще верил в коммунизм, но потом уже ни во что не верил. Дальше была борьба с именами. Имя Мандельштама в первую очередь пробил Самиздат. Ахматова в это же время о движении Самиздата: "Ося в печатном станке не нуждается". Еще несколько высказываний по этому поводу Ахматовой: "Мы живем в догутенбергский период", "Мы не знали, что стихи такие живучие". Трагическое высказывание Н.Я.: "Самая счастливая вдова". Дальше М.О. прочла отрывок из какой-то статьи Бродского. Я сразу же сделал стойку, М.О. обещала снять мне копию. Правда, в обмен потребовала "Смерть титана".
Потом говорил Рейн. В первую очередь о невероятном ощущении времени Мандельштамом. "Сам имел огромную тенденцию к изменениям. Начинал как акмеист, но дружил с Хлебниковым. Он был необыкновенно чувствителен к времени. Был чуток к политике. Он меньше всех обманывался. Звук его стихов меняется. Он от своего языка добился предельной силы выразительности. Мандельштам: "Поэзия -- это чувство своей правоты"". Опять возникла тема уроков Мандельштама: поэт должен прислушиваться к себе и ко времени.
Витковский. Это автор книги о мандельштамовской Москве. Я, кстати, читал эту книгу, и когда после окончания конференции перемолвился с автором, то сказал ему, что украл из его книги все, что только мог. Мандельштам хорошо знал Москву. О жизни в здании, в котором сейчас расположен Литературный институт. В соседней с ним церкви в Богословском переулке он вместе с Н.Я. наблюдал изъятие церковных ценностей. "Я человек эпохи Мосгоргшвея". История с Ник. Чуковским, приехавшим в Москву. На Тверском бульваре он встречается с Мандельштамом. Начали читать друг другу стихи. Когда дошло до стихов собственно Николая Чуковского: "Каким гуттаперчевым голосом ни читай, все равно стихи плохие".
Из выступления Джимбинова. Сборник "Камень" вышел тиражом в 300 экземпляров. Ахматова считала Мандельштама самым выдающимся поэтом ХХ века. Его удивительное словесное волшебство. Интересное наблюдение: именно когда Мандельштам шел к признанию советской действительности, и возникла инициатива Ставского и его письмо Ежову. Об этом у меня в романе.
Е.М. Солонович рассказал интересную историю об одном иностранном студенте, который пришел к нему в то время, и он передал ему по его же просьбе самиздатовский экземпляр "Разговоры о Данте". И это случилось как раз накануне поездки самого Солоновича в Италию. Бедолага-студент пришел в итальянское посольство, чтобы снять копию или перепечатать этот текст. И там имел неосторожность вслух произнести имя Евгения Михайловича. Солонович полагал, что именно потому, что стены посольства были унизаны жучками, этот его поступок стал известен в КГБ и его поездка была отменена. Я-то думаю, что это был или кто-то из посольских, перевербованный нашими, или кто-то из русской засланной обслуги. Вот тут у меня и возникла мысль о собственном коротком выступлении.
Я говорил последним и, как смеялись, подвел итог. Ну, сослался я, естественно, на М.О., которая начала, что поступала в Университет, не слышав прежде имени Мандельштама. Я ведь тоже такой. А дальше я говорил о рефлексии, которая мучила меня давно, но которую можно разрешить именно в этом специально собранном обществе. В принципе, я повторил два тезиса, которые уже были проработаны в моем романе "Твербуль". Первый: полагаю, что свое знаменитое стихотворение о Сталине Мандельштам читал все же не всем подряд, а в первую очередь людям, как-то связанным со словесностью, так кто же предатель? Мне тут же объяснили, что читал многим и, значит, предало его несколько человек. Я остался при своем мнении, не извозчикам же он читал, а все же людям своего круга. Но, правда, я недаром все это поднял. Буквально через несколько минут после завершения собрания Вадим Ковский мне рассказал, что когда это стихотворение Мандельштам прочел Пастернаку, то последний сказал: "Никому не говорите, что вы мне это читали". Пастернак также заявил, что все это не поэзия.
Второй пункт моей речи касался моего другого наблюдения. Когда я только пришел в Институт, В.П. Смирнов мне объяснил, что три скульптурных портрета, расположенных по стенам конференц-зала -- Маяковский, Есенин и Блок, -- находятся здесь по следующему принципу. Здесь проходили их последние публичные выступления. Но когда я занимался романом и довольно много читал вещей, связанных с историей литературы, наткнулся на то, что последнее публичное выступление Мандельштама проходило в редакции "Литературной газеты", которая располагалась именно в этом здании. Так, может быть, нам стоит восстановить историческую справедливость? В аргументации этого можно сослаться и на мнение Анны Ахматовой.
Свободное копирование
