4 февраля, среда. Так плохо и тревожно спал. Обеспокоенный, как пройдет предстоящая защита, я приехал в институт рано. Есть очень небольшое представление руководителя -- А. П. Торопцева. По смыслу оно вполне нормальное, А. П. считает, что это повесть о "русском романтическом дурачке". Справедливо. Но совершенно не касается выполнения. Есть два положительных отзыва: один "восторженный" И. И. Карабутенко, а второй Екатерины Дьячковый, в принципе уклончивый. Причем кафедра не назначала Карабутенко быть оппонентом, это инициатива самого дипломникаю. Н. В., чтобы не конфликтовать, с этим согласилась. Но отзывы И. И. мы уже на защитах слышали. К трем часам приехал и А. М. Турков. У него, как, впрочем, и у меня, большое количество замечаний, и А. М. настроен очень категорически. Он председатель Государственной комиссии. Я вызвал Андрея Васильева, которому попытался объяснить сложность его ситуации. У нас два варианта. Можно поставить его дипломную работу на защиту, но если защита не состоится, если комиссия сочтет его работу не соответствующей квалификационным требованиям, то защищаться в следующий раз он сможет только через год. Таковы правила. Второй вариант. Мы можем сейчас перенести его диплом, он его доделывает, и тогда через два-три месяца он защищает диплом вместе с заочниками. Иногда мне кажется, что этот очень самоуверенный, но не очень талантливый паренек не вполне адекватен. Я хорошо помню, как он мучительно по нескольку раз сдавал такие предметы, как история древних цивилизаций или античная литература. Он не мог ответить на очень простые вопросы, и вот эта его заторможенность стала даже некой темой в разговорах. Но надо знать не только его, а еще и его отца, который тоже заканчивал наш институт. У батюшки тоже были творческие и учебные проблемы, которые тот тоже пытался решать со скандалами. Самоуверенный мальчик решил взять семейным напором. Я хочу защищаться сегодня! Во время этого разговора, к счастью, присутствовал БНТ. Мальчик уповает, как мне кажется, на два обстоятельства: вроде бы два положительных отзыва и к тому же еще не было случая, чтобы кого-нибудь на дипломе провалили. Практически при таком качестве текста Торопцев не должен был допускать Васильева до диплома.
К сожалению, на защите Торопцева не оказалось. Буквально за полчаса перед процедурой он позвонил Н. В. и сказал, что ему плохо с сердцем. Я сразу в это не очень поверил, потому что еще вчера допустил некоторую неосторожность: как бы намекнул А. П., что у нас, возможно, будут проблемы с защитами, и попросил прийти его на 15 минут раньше. Как я и предполагал, позже, когда Н. В. Торопцеву перезванивала. Вся эта ситуация, конечно, взвинтила А. М. Сидя рядом с ним за столом комиссии, я видел, как у него трясутся руки. Я тоже не то что нервничал, но был выбит из колеи. С одной стороны, жалость к мальчишке, а с другой -- неуклонно идущий вниз уровень требований, потому что много платных, много не самых талантливых, которые в прежние времена не могли бы появиться. В связи со всем этим я даже не вел своей летописи этих студенческих защит. Как всегда, наши преподаватели говорили хорошо и умно. Здесь особенно стоит отметить и Варламова, и Королева, и Болычева, и Василевского.
Не описываю ни препирательств нашей комиссии, ни всего остального, здесь иногда в позициях было много занятного. Надежде Васильевне я сказал, чтобы больше пока мы не привлекали Карабутенко к рецензированию.
Домой приехал уже в восемь часов. Читал "Литературную газету". Самое любопытное -- статья о "Вехах", которым в этом году "исполняется" 100 лет, и статья Андрея Воронцова о новой книжке А. Варламова о Булгакове. Статья называется "Политкорректный фоторобот мастера" К сожалению, я книжки Варламова не читал. Леша плодовит, книжка большая, чуть ли не 800 страниц. "Все у Варламова размеренно, спокойно, в меру умно, в меру завлекательно и интересно. Дойдя до середины книги, определенно ощущаешь, что в ней имеется какой-то изъян, словно в портрете, сделанном методом фоторобота". Так ли это, не знаю, но Булгаков -- о котором написано тьма -- это сейчас беспроигрышная цель. Но вот Воронцов дает и портрет Варламова, возможно, здесь не месть, определенная зависть к успехам ровесника. "Варламов -- человек литературной системы. Он писатель осторожный, я бы даже сказал -- осторожненький. Ни разу не оступился на своём творческом пути, ни разу не вышел "за рамки": он тихонько протопал по краю клокочущего мира, который являла собой Россия последних двадцати лет, ни слова никому не сказал поперек и, уж конечно, такого слова не написал. У него есть небольшой художественный мир, с небольшими страстями. Перед нами своеобразный мастер мимикрии". С последней фразой мне согласиться трудно, здесь некая ревность к более удачливому сверстнику.
Свободное копирование
