5 марта, четверг. Потихонечку читаю книгу Владимира Лакшина "Солженицын и колесо истории", и книжка меня затягивает. В споре Лакшина и Солженицына о чести и достоинстве Лакшин, конечно, побеждает, хотя бы потому, что у него дневник, где день за днем отображены эти отношения, а не модель книги, которую великий художник талантливо и тенденциозно претворяет в текст. Меня-то в книжке привлекают подробности не только таинственного и великого для меня журнала, но извивы борьбы, которая проходила при моей жизни. Я ведь всегда в это особенно не вникал. Теперь, мне кажется, неприятие почвенников к "Новому миру" было связано не только с его -- ну скажу грубо -- еврейством, а в первую очередь, что туда, в основной массе, именно из-за качества не пускали. Но вот Шукшин печатался там, Можаев печатался там, а из остальных лишь писатели калибра Астафьева, Распутина и Белова могли быть там и в то время напечатаны. Это был очень глубокий вспах. Но, собственно, сейчас я не совсем об этом. В Дневниках Лакшина, вернее в тех выборках, которые касались Солженицына, все же есть, и иногда и удивительные, детали эпохи. Сегодня многое смотрится по-новому. А. Т. Твардовский рассказывает, что говорилось на Идеологической комиссии. "С. Павлов делал доклад о воспитании молодежи. Приводились такие цифры: в Москве 40% детей крестят в церквях, 20% браков совершается в церкви". Дальше цитата эта продолжена растущей молодежной преступностью, но я о другом. Сначала о том, что тот рост верующих людей, который вроде бы повсеместно наблюдается в России, обусловлен в первую очередь тем, что русский человек вне православной религии себя никогда не мыслил, мы просто вспомнили себя. Но есть и другое, что каким-то образом заставило меня обратить внимание на эту цитату. " У нас каждый двенадцатый ребенок делает попытку к суициду" -- это утром я услышал по "Эху"
Вчера после всех треволнений с дипломниками я забыл сдать охране ключи от кафедры, и теперь пришлось ехать в институт. Зарплата. Подписал и подарил новую книгу БНТ -- Б. Н. Тарасову. "Что было, то было. С воспоминаниями о прошлом и будущем". В связи с тем, что это роман об институте и Дневники за мой последний ректорский год -- 2005-й, это звучит довольно многозначительно. Дневники-то я пишу. Когда никого на кафедре нет, то многое можно сделать. Немножко покопался в своих бумагах, отослал том своих "про-Дневников" в Белгород В. К. Харченко, утвердил у ректора и Стояновского "ценник" -- для теперь уже экзамена -- приемных работ абитуриентов, обедал у Альберта Дмитриевича. Во время обеда говорили о ценах на продукты. Потом дома смотрел телевизор, варил борщ и жарил печенку.
Теперь цитата из моей студентки, касающаяся литературы. Я просто, как Солженицын, ничего выдумать не могу, пишу только то, что в жизни, что видел.
Наши девочки из семинара драматургии, все очень современные и начитанные, как мне иногда кажется, глубоко презирающие Островского, позвали в институт новое драматическое светило Гришковца. На эту встречу приплелась и одна моя студентка, предварительно что-то прочла. Теперь, в рамках моего задания о круге чтения, пишет отчет. Ее имя я все же не указываю, она просит в своем отчете на семинаре ее текст не читать. Я бы так радикально плохо ни об одном писателе высказаться не смог. Лег спать около одиннадцати.
Свободное копирование
