3 марта, вторник. С каждым днем на политику остается все меньше и меньше времени. Политика откровенно стала мне скучна, и занимаюсь я ею лишь потому, что она отражает любимую мою категорию: социальную справедливость. А что стоит рядом с социальной справедливостью? Рядом с ней -- государственное устройство, "чтобы жизнь, а не ярем..." Я не философ, а наблюдатель фактов, и из этих фактов один радует. Вроде бы Министерство обороны объявило, что никаких поблажек и отсрочек не будет нашим молодым спортсменам, нечего им таиться по базам, а пора, как и всем ребятам, становиться в армейский строй. Естественно, сразу поднялась волна протеста: как же так, это особые таланты! А я вот против "особых талантов". Я за то, чтобы эти особые таланты служили в армии, даже если они артисты балета, даже если они знаменитые певцы, киноактеры и прекрасные музыканты. По-моему, в Израиле или в каком-то другом восточном государстве существует правило: если не можешь служить в юности -- дадим тебе отсрочку, лет до 40 или 50. Но должен отслужить. Кажется, все же это правило существует в Греции. Мне это очень по душе. Второе событие, значительное для Москвы наших дней, нашего времени. Некая группа предприимчивых москвичей, с которыми -- один раз это было названо -- действовала гражданка государства Израиль с грузинской фамилией -- эта группа изготовила свыше миллиона билетов на метро и благополучно, пока их не схватили, распродала их. Тем временем начальство метро, экономя на всём, в час пик не смогло обеспечить свободный доступ пассажиров к кассе.
На всякий случай во вторник я приготовился обсуждать на семинаре большую повесть Магомета Нафездова. Это повесть о любви с оттенком восточно-кавказского менталитета автора. Обсуждать трудно, потому что переводчик хороший, но неизвестно, каков язык у подлинного автора. Есть интересные детали сегодняшней жизни, быта, и это я прочел с удовольствием. В этом смысле, несмотря на заданность сюжета и некоторых местных обстоятельств действия, -- почти все, как при соцреализме -- повесть читается с интересом, по крайней мере более ярко выраженным, чем при чтении нашей московской молодежной литературной тусовки.
Но у меня на сегодня был еще один страховочный вариант. Я, кажется, уже писал, что пару дней назад домой позвонил Захар Прилепин. Он хотел бы провести интервью со мной для "Литгазеты". Я уцепился за это обстоятельство и сказал: давай лучше, Захар, во вторник выступи у нас на семинаре в Литинституте, а интервью как-нибудь потом. И Захар, как ни странно, пришел -- обязательность ведь не основное качество писателей, хотя настоящий писатель всегда обязателен. Имя Прилепина знаковое, его роман "Санкья" семинар прочитал в прошлом году. Аудитория была полна, пришли ребята из других семинаров. Говорит Захар блестяще, речь его хорошо структурирована, я не мог предположить, -- настолько это сделано подлинно и с "нервом", -- что парень этот обладает филологическим образованием. Но еще он, видимо, хорошо учился: много читал, много знает, имеет свое суждение и о жизни, и о литературе. К сожалению, мне не удалось, как обычно, записать выступление Захара, а он хорошо говорил о времени, о литературе, о советской литературе, о Лимонове, о литературе новой, о чувстве справедливости. Но Марк Максимов должен был вести в этот день протокол. Вот его точка зрения.
В аудиторию пришло много любопытствующих с других курсов и семинаров, мест не хватало, всем довольный Сергей Николаевич советовал готовить вопросы. Как он же и сказал по обыкновению позже: "Вы ведь вовсе ничем не интересуетесь!.."
"...Записывать надо каждое слово! Нельзя быть такими дураками..."
Встреча вышла хорошая, беседа была спокойной, все улыбались. Вопросы не кончались, хотя раза три-четыре Захара спросили, какие у него любимые книги, хотя он и в первый раз обстоятельно рассказал.
Но по порядку.
Сергей Николаевич заметил, что наш гость -- писатель чрезвычайно социальный, в некотором смысле, его искусство настолько привинчено к страшным и "земным" проблемам нашего дня, что это может прямо-таки ужасать некоторых наших "любителей чистого искусства". Но Захар вполне спокойно ответил, что все его "социальное" и есть основа литературы, без которой никуда не деться, главное в литературе -- услышать гул времени, резонировать вместе с ним. "Я не очень люблю публицистику. Там много ве-щей, которые меня просто не интересуют. Мое желание -- участие в политической жизни страны. Я могу какие-то вещи предугадывать, умею влиять, направлять... и мне это нравится".
Конечно же, спросили о его отношениях с Лимоновым.
Захар ответил, что виделся с Лимоновым буквально на днях, однако после похмелья, на некоем собрании. Тот был серьезен и сух, Захару же сказал лишь: "От вас сильно пахнет водкой". "Но если серьезно, -- продолжал Захар, -- бросается в глаза то, что он сейчас как будто стремительно молодеет. Еще год назад он выглядел усталым, вымотанным, издерганным, но сейчас все поправляется. Касательно литературы -- это главный человек, определивший литературу сегодняшнего дня. Его можно принимать и не принимать, но он все равно на всех нас влияет. Появление в литературе Лимонова -- это на-стоящий рубеж, разделяющий прошлое и настоящее. Это не относится к его мелким подражателям -- вообще ведь ему легко подражать, но Лимоновым трудно быть. Вы только подумайте, как он жил! Ведь он годами живет под слежкой, в борьбе, в нервах". Сергей Николаевич был согласен со всем. Хотя по залу, возможно, пронесся гул. Возможно, на некоторых "любителях чистого искусства" Лимонов не влиял. Впрочем, что примечательно, в интонациях Захара Прилепина не было ничего тотального, он не выносил ка-менный вердикт нашему времени, а просто делился своими размышлениями. Сергей Николаевич вспомнил потоки пишущих мальчиков, которые любили Лимонова и считали, что пишут так же и не хуже -- им казалось, для этого достаточно побольше материться и рефлексировать на тему своих генеиалий.
Захар много рассказывал о своем детстве и даже о своих детях, например, что его сын, еще не умея читать, ложится на диван вместе с книгой, серьезно нахмурив брови -- и возвещает: "Я читаю, не мешайте". О том, как начал писать, а ведь произошло это совсем не сразу.
Но интерес публики все больше клонился именно к политической стороне, как ни странно. Во всех его словах чувствовалось и волнение, часто неуверенность -- а к неуверенным людям всегда больше доверия.
Вопрос: Откуда в вас столько политики? Кто были учителями вашей литературы?
Ответ: Элементарный взгляд на мою страну -- она может развалиться полностью, все идет к тому. Это какое-то физиологическое ощущение ужаса, конца. Что до учителей -- бабушка, отец... литература скорее -- советская 20-х гг., это Шолохов, Веселый, Мариенгоф. Все это актуально и для нашего времени. В детстве мой читательский выбор был исключительно обыкновенным: Марк Твен, Джек Лондон, Жюль Верн, Дюма, Киплинг, Дойль -- но ведь это тоже замечательные писатели.
Вопрос: Ваш первый роман вы писали три года. Ведь это очень нелегко было для начинающего писателя, не так ли?
Ответ: Да нет, нормально.
Вопрос: Существует ли новый реализм?
Ответ: Весело. Это слишком размытый термин, что это такое? Ну, постмодернизм закончился точно, у нас есть попытка поговорить о насущном.
Вопрос: Вы говорили о некоем апокалипсисе...
Ответ: Тут нет ничего абстрактного. Все понятно. Страна теряет географию. Рассыпается армия, медицина. Всякая отрасль -- в состоянии чудовищном.
Спрашивали, что думает Захар Прилепин о явлении в литературе "Госзаказа". Захар ответил, что ничего не думает, такого сейчас вообще не существует. Для них книга -- это какая-то дребедень. Там же и вопрос: "Как чувствует себя писатель, критикующий власть?" Да так же, как и некритикующий. Отношений никаких нет. Власть имущие не читают и писателей не знают. Им все равно. На встрече Путина с писателями какой-то из его людей все-таки обнаружил, что Прилепин состоит в оппозиции -- и просто мягко попросил Прилепина не говорить с Путиным о политике. Прилепин пообещал, но обещания своего не сдержал, того человека уволили, и это все, чем закончилась история. Власть не видит для себя никакой опасности в "глаголах, жгущих", и даже Лимонов, который собирается баллотироваться в президенты на ближайших выборах, для этой системы столь же смехотворен. Такой шаг иррационален, но именно в абсурде и есть смысл. Это бесплодная борьба. Но что же еще делать с властью? Хоть какую-то вызвать реакцию.
В заключение еще немного поговорили о литературе. Что такое биография для писателя? Это его настройка, инструмент, с которого все начинается. Но нельзя работать на своей биографии всю жизнь, в какой-то момент следует ее преодолеть, отделиться от нее. И детство у писателя, как говорил Гумилев, может быть либо очень несчастным, либо счастливым. Средним, спокойным, серым оно быть не может. Прилепин сказал, что у не-го было счастливое детство. Ну, и напоследок пожелание: читать, читать как можно больше, любить чтение, любить других писателей, любить не только классиков, но и со-временную литературу. Часто писатели даже ненавидят друг друга. Читают только с установкой: "Написал бы я так?", или "Ну, уж я бы написал лучше!", или "И его, и этого дурака, еще публикуют?" -- а нельзя так читать, необходимо приятие, удовольствие.
На этой веселой ноте я подумал, что написал бы роман лучше прилепинского, и встреча подошла к концу. Сергей Есин и Захар Прилепин обнялись под громкие аплодисменты, двери захлопали и стулья застучали.
Отнес с моими помарками дипломную работу Васильева ректору, это тот момент, когда решаю не только я, я-то готов, но должна проявиться и его воля. Тем более что А. П. Торопцев -- его союзник и помощник по разным проектам.
После семинара пришлось лететь домой, так как к среде надо прочитать еще одну, возможно конфликтную, работу. Это уже студентка А. Е. Рекемчука. Надежда Васильевна первоначально дала ее дипломную работу на рецензию А. Е. Горшкову, но у того поднялось давление, он не захотел выйти из дома, а кому читать? Но к счастью, уже к самой ночи, я все уже дочитал. Вполне приличный диплом, хотя девочка очень уж сосредоточена на себе, на восточных учениях, на жизни вне этой страны.
Совсем не занимаюсь ни статьей, ни романом, огромное количество работы и усталость.
В Интернете стихотворение Жени Лесина.
Памяти Музы
Музой звали собаку. Собаку Литинститута.
Она была очень старой. Сто или двести лет.
А, может быть, даже больше. И Скуратов Малюта
Поил ее самогоном, чтоб она держала ответ
Перед Иваном Грозным. И ведь она держала.
Жила-то в отделе кадров, а там не всяк проживет.
Русская литература любила ее и знала.
Я тоже учился с нею, но точно не помню год.
Собака Муза -- легенда. Вчера мы выпили водки,
Не чокаясь. За собаку. Умерла ведь не так давно.
А у девки зато две юбки. А под ними -- чулки, колготки.
На колготки чулки надеты. Очень глупо, зато смешно.
Девка шла, уезжал Данила, на углу менялась валюта.
Мы бухали, о чем-то спорили, жизнь, как девка, куда-то шла.
Музой звали собаку. Собаку Литинститута.
Она была очень старой. Теперь она умерла.
Свободное копирование
