4 сентября, четверг. Утром сразу же поехал к Наталье Евгеньевне в издательство. Она вручила мне 760 страниц текста -- это окончательный вариант книги, который надо читать. Я ей -- огромный словник, плод моей бесконечной летней работы. Сколько бы сохранилось времени, если бы кто-то мне помогал. Спасибо Лёне Колпакову и Саше Колесникову, которые заметили и убрали кое-
какие страницы. Приехав на работу, я заглянул в рукопись, на те несколько страниц, в которых Н.Е. отметила разные, казалось бы, мелочи, и мне стало стыдно, что я писатель, что доктор наук, что рукопись кроме меня читали еще два доктора-филолога. Куда же ты подевалась, знаменитая советская школа редактуры А это что, последний островок
Ходил к ректору относительно варламовского творческого цейтнота, он согласен со мною, что это не совсем ладно, интересы преподавателя у нас выше интересов и пользы студента. Договорились, что Варламов три дня подряд в самом начале сессии проведет свои семинары. Как это будет происходить, как ребята будут читать друг друга, формулировать и успевать после шести-семи часов лекций, я не знаю. На всякий случай я сходил к декану заочного факультета З.М. Кочетковой, предупредил ее, и мы решили составить расписание так, чтобы в первые дни шли не самые смыслообразующие лекции, которые при необходимости можно было бы пропустить.
В три часа в мэрии началась церемония вручения премий. Мне показалось, что на этот раз она проходила торжественнее и значительнее, чем обычно. Выступал Ю.М. Лужков, говорил, что теперь у мэрии больше возможностей помогать искусству, чем раньше. Он также определил сферу искусства как самую сложную в деятельности человеческого интеллекта. Его выступление на этот раз было довольно компактным, хотя иногда он делал определенные отвлечения. Например, поговорил о Театре Петра Фоменко, потом довольно долго говорил о строящейся Академии акварели Андрияки, и потом вспомнил последнего нелюбимого министра соцразвития и здравоохранения Зурабова. Говорил, что при советской власти (как ее воспитанник он помнит о ее социальном пафосе) было правило, чтобы на 30 работающих на предприятии обязательно был один инвалид. Разве их стало меньше А вот при Зурабове, -- мэр, кажется, даже употребил слово зурабовщина, -- эта норма резко уменьшилась и стала один человек на 100 работающих, да и то не обязательной.
Естественно, от моих прежних обид ничего не осталось. И девушки-актрисы кинулись ко мне, прослышав о моем бескорыстном сражении за их спектакль. Как всегда, величественен и уверен в себе был Олег Гущин. Я всех их любил и восхищался ими. Сережа Кондратов порадовал меня известием, которое свидетельствует о некоей нашей, оказывается, довольно принципиальной дружбе. Ему несколько раз звонили из Гатчины с предложением продолжения сотрудничества, но он отказался, сославшись на то, что этот проект "был спланирован под Есина" и, следовательно, теперь, когда Есин ушел, былое сотрудничество заканчивается. Кстати, Сережа очень интересно выступил на церемонии. Хорош был пафос и тон, и элегантен посыл -- он выразил предположение о необходимости в дальнейшем в академические тексты вставлять и лауреатов премии Москвы. Но, пожалуй, лучше и светлее всех выступила Вера Максимова. В своей речи она упомянула многих присутствующих, в том числе меня, назвав "Сережей", потому что "знает меня с семнадцати лет". А Вали уже нет, как нет и Вериного мужа. С какой-то удивительной настойчивостью целый день я сегодня вспоминаю Валю. Неужели действительно она уже никогда не вернется. Еще я порадовался за одного человека: это Игорь Абрамович Александров, знаменитый фотограф МХАТа, друг Т.В. Дорониной.
Дома все же сумел немножко почитать верстку. Решил каждый день читать хотя бы по месяцу. И тут же не утерпел и вгрызся в книжку Соломона Волкова "Страсти по Чайковскому. Разговоры с Джорджем Баланчиным". Старость плоха не возрастом, морщинами и усталостью, а тем, что не можешь быстро, как бывало, восстановиться. А работа к этому времени стала главным стимулом в жизни.
Свободное копирование
