10 июня, вторник. Дорогая Валя! Я же тебя просил, не уходи от меня, не оставляй меня одного. Уже два дня после твоей смерти я живу будто в пустой трубе, вокруг меня свистит ветер. Что бы я ни делал, я все время помнил о тебе. Я думал о том, что ты лежишь в холодной комнате одна, и знал, что так же, как и я о тебе, думаешь обо мне. Я знаю, что ты мне все простишь, потому что добрее и прямее в своей доброте, чем ты, человека на земле нет.
Не сердись на меня, я старался сделать все так, как хотела бы ты. У нас же с тобой одинаковая гордость и одинаковое умение ничего и ни у кого не просить.
Я пишу это письмо тебе во вторник вечером, только вернувшись после поминок. Если ты слышишь меня, если твоя душа, как говорит нам вера и предания, витает в этом мире, ты должна быть довольна. Столько замечательных и точных слов было сказано о тебе. Если бы ты все это могла слышать. Это были редкие поминки, потому что здесь никто ничего не преувеличивал и не кривил душой. Я-то знал, что с твоим уходом моя жизнь и жизнь многих обеднеет, но я не предполагал, что так много людей это отчетливо осознают.
Уже когда мы приехали в больницу, я обнаружил, что мое предположение, что твои похороны из-за моей, такой похожей на твою гордости, пройдут тихо и почти незаметно, не оправдалось. Я ведь никому особенно не звонил, не поднимал волну. Я твердо решил, что выпущу твою и о тебе книгу и тогда уже устрою шум. Но кроме твоих двух университетских подруг Аллы и Татьяны пришла Лера Павлова, появился Лёва Скворцов, совершенно неожиданно пришла Людмила Михайловна. Потом пришли Ирина Шишкова, Оксана, моя бывшая секретарша, с которой ты много раз говорила по телефону, потом пришел мой племянник Валера, пришел Никита Гладилин, сын твоего и моего старого приятеля Валеры Гладилина и внук нашего знакомого Анатолия Гладилина. Ты ведь с ним работала в "Московском комсомольце". Со мною приехал и С.П., и наш сосед Ашот, здесь был Витя, которого ты любила, и о котором последнее время говорила, что его нам послал Бог. С нами приехал и Андрей Михайлович Турков, который всегда спрашивал о тебе и с которым ты была знакома. Приехал и "шоколадный заяц" -- твой друг Слава Басков, с которым ты так много раз, когда уже болела, ходила в Дом кино, если я не мог с тобой сходить. А я почти всегда не мог. Ты, конечно, прекрасно помнишь, как возникло это прозвище. Слава всегда ходил на оптовый рынок за плитками шоколада, который ты потом раздавала нянечкам и сестрам на диализе. Кого же я забыл еще
Еще раньше, когда мы только что подъехали, то нас уже встретил шофер автобуса. Его звали Валера. Это был мужчина лет тридцати восьми -- сорока, плотный, умелый, вежливый, ушлый.
Знаешь, Валя, когда накануне я заказывал все, что положено, чтобы проводить тебя туда, где мы когда-нибудь обязательно встретимся, я сказал женщине, принимавшей у меня заказ, что я хотел бы иметь человека, который взял бы на себя все функции организатора. Я ведь столько раз хоронил наших с тобой близких и столько раз вынужден был следить за тем, в какое пойти окно, как заполнить какие-нибудь документы. Я уже устал думать, кому и сколько надо заплатить, чтобы соблюсти приличие и не обидеть, что на этот раз, потому что это самое, наверное, сильное у меня горе за жизнь, решил ничего этого не делать. Горе ведь тоже имеет и сладкий привкус, я хотел отдаться своему горю. Ты знала, как я любил свою мать и как плакал, когда она умерла, но я никогда не думал, что прощание с тобой станет для меня и трагичнее, и больнее. В конце концов, мама умерла, когда мне было только сорок. А с тобой мы прожили больше, чем сорок лет. Я хотел в эти минуты быть только с тобой и думать только о тебе. Так вот эта женщина, с которой я накануне имел дело, сказала, что всей организацией займется шофер автобуса.
Этот парень Валера сразу нашел меня и сказал, чтобы я не беспокоился. Он берет на себя все и позовет всех нас, когда все будет готово. Сразу же, он ввел меня и в курс совершенно новых, но о которых я, как и все мы, много думал, обстоятельств. Тут же я сказал ему, что обязательно его отблагодарю. Мне еще вчера называли сумму этой благодарности -- полторы-две тысячи рублей. Я сказал ему об этом и назвал сумму, и он сказал мне очень даже деликатно, но тем не менее, наверное, соврал: "Обычно мне дают трешечку". Я сказал ему: "Хорошо, я дам вам три тысячи". Разве мне было что-нибудь жалко? Но тут же он и мне сказал, что когда мы приедем в крематорий, мне надо будет через него еще дать три с половиной тысячи служителям. Тогда они сделают все с особой индивидуальной аккуратностью. Тогда я могу быть уверен, что в ту урну, которую я должен буду выбрать, -- я выбрал керамическую красивую урну зеленого цвета, который ты всегда любила, -- положат именно тот прах. Положат тот остаток, над которым легким парком будет виться твоя вечная душа. Теперь я тебе скажу то, что ты уже знаешь, а я еще не знал. Валера рассказал мне об этом, уже когда мы возвращались из крематория обратно. Зачем я об этом спросил Но ведь во мне живет не только любящий тебя человек, но и писатель. Я аккуратно спросил о самой процедуре, там внизу, когда закрываются за гробом холодные створки. Валера совершенно определенно сказал, что и речи не может быть о том, что покойников достают из гроба, чтобы, как ходили слухи, их раздевали или из гроба доставали цветы. Это возможно было раньше, но теперь здесь навели порядок, и все боятся потерять работу. Но этот разговор прошел, когда мы возвращались обратно и ехали через все автомобильные пробки Москвы.
А тогда Валера действительно сделал все, что надо.
Так оно и случилось, это был тот редкий случай, когда...
Свободное копирование
