3 июня, вторник. Анатолий, добрый человек, довез меня до Малой Бронной на Садовом кольце. Рюкзак у меня сегодня был особенно тяжелым: прочитанные дипломные работы потихонечку сношу обратно. На машине не езжу, еще позавчера у Вити закончился техосмотр на "Жигули", и он теперь возит сына Анатолия в спорткомплекс на моей "Ниве".
В больницу поехал Витя, я приготовил протертый из курицы суп. В институте идут экзамены по философии, вроде пока удачно. Несколько дней назад на госах по русской литературе и словесности было десять двоек. В институте основное -- продиктовать отзыв на Заднепровского и подготовиться к завтрашней защите дипломов. Все вроде бы спокойно, народа довольно мало, студенты рассредоточились по общежитию и библиотеке -- готовятся. Из примечательных вещей на нашей доске, где вывешиваются работы студентов и преподов, среди статей и переизданий книг Б.Н. Тарасова появился небольшой листочек с его коротким высказыванием по поводу дневниковой прозы. К чему бы это, тем более что публикация помечена 25.07.2007 года. Стал раскапывать.
Оказалось, что именно тогда в "Российской газете" было помещено большое интервью с молодым писателем Александром Ильичевским. Материал назывался так: "Дневник писателя. Зачем народ откровенничает в Интернете" и был посвящен, как можно понять, знаковому явлению в нашей жизни. Ильичевский -- человек не только талантливый, но и умный, и в его ответах на очень занятные вопросы Елены Новоселовой возникло много для меня интересного, по крайней мере конкретного.
РГ. А дневники в классическом понимании когда-нибудь вели
Ильичевский. Конечно. Но время от времени, чаще всего, когда есть заминка в основной работе или она находится в состоянии подготовительном. Однако в них редко отражается реальное течение дел и жизни, скорее какое-то путевое сырье или идея для дальнейшего движения текста, над которым в данное время происходит работа.
РГ. Это еще раз подтверждает мнение, что редко кто из писателей пишет дневник "для себя". Толстой с Достоевским честно сознавались, что пишут для того, чтобы иметь дополнительное поле для не вошедшей в романы публицистики...
Ильичевский. Публицистика Изредка случается и она. "Живой журнал" предполагает систематизацию и дополнительное насыщение темы записи комментариями читателей. Но я не прибегаю, как правило, к такой возможности, так как конечный результат творчества вынашивается в предельной замкнутости. Впрочем, иногда стоит проговариваться, чтобы сторонняя реакция, возможно, спровоцировала развитие темы.
РГ. Однако встречаются примеры предельной дневниковой обнаженности. Имею в виду дневники Корнея Чуковского, где он описывал смерть своей дочки. Зачем
Ильичевский. Я думаю, что дневники пишут не для самораскрытия, а для самоотстранения. Поэтому, возможно, так и следовало бы относиться к горю: назвать его.
Но кроме собственно самого интервью газета запаслась еще двумя мнениями на эту проблему. Точкой зрения старшего научного сотрудника факультета психологии МГУ Александра Войскунского и Бориса Тарасова, нашего осторожного ректора. Войскунский, например, говорит:
"Дневники -- дело интимное Это заблуждение. Жанр публичных дневников существовал всегда. Уже в античные времена и средние века ученые писали письма и рассылали их по знакомым. Ну как сейчас бы послали по электронке на 35 адресов в группу по интересам. Их читали, обсуждали, присылали ответы. Это нормальное явление для человеческой психики: поделиться с кем-то своими рассуждениями и мыслями".
Мнение Бориса Николаевича Тарасова я привожу полностью. И дальше будет понятно почему. Оно интересно само по себе, потому что Тарасов человек памятливый и начитанный. Его мысль о том, что часто автор дневников подгоняет свое повествование под какую-то концепцию, очень интересна...
"Практически все писательские дневники рассчитаны на читателя. Даже если писатель как будто бы обнажается до предела, исследователи все равно видят, как он подгоняет свои записи под определенную идею или концепцию. Только автор волен решать, публиковать или нет дневники, которые изначально не предназначались для нескромных глаз обывателя. Иное недопустимо, ведь у людей, в том числе и писателей, разные представления о том, что они могут фиксировать из своей личной жизни. Если же указаний не оставлено, остается надеяться на чувство меры, такт и деликатность издателя. Не нужно творить кумира и печатать каждый росчерк пера в дневнике известного человека. Нужно уважать чужую личность и понимать те обстоятельства в жизни человека, когда он сгоряча писал обидные для кого-то строки.
Между тем читать дневники "великого человека -- есть одно из самых увлекательных и полезных занятий". Так считал Пушкин. Потому что в их судьбе, а значит, и в дневнике запечатлелись не только их личные проблемы, но и противоречия духовного бытия эпохи. Толстой без лукавства писал, что дневники писал "не для себя, а для людей" и преимущественно для тех, которые будут жить, "когда меня уже не будет".
Теперь спрашивается, что же меня заставило произвести такие основательные раскопки в газетном ворохе Простенькая мысль, почему эта небольшая заметочка, датированная прошлым годом, вдруг появилась на нашей доске, где мы обычно вывешиваем наши дацзыбао под видом статей Ответ у меня только один: или эта нота адресована мне, или в ЖЖ наши всегда бодрые студенты стали пописывать что-то в адрес Тарасова, как они не забывали в свое время и меня.
Витя позвонил из больницы, когда я дочитывал первую повесть своего ученика-иркутянина Миши Прокопьева. Такой был смурной парень, как и следовало ожидать, остался в Москве, устроил я его в общежитие, работал у нас столяром, редко посещал семинар, а вот теперь написал очень неплохой диплом. Его маргинальная закваска и социальная злость очень по тексту очевидны. Я потихонечку радовался, дочитывая первую повесть "Месть банкира Рудникова", и тут позвонил Витя. С В.С. плохо, у нее снижается вес, он говорил с Виталием Григорьевичем, никто не понимает, почему это происходит. Я, естественно, разволновался и к окончанию диализа полетел в больницу. И тут же позвонил Лёня Колпаков с просьбой написать пару страничек по поводу 50-летия Сергея Урсуляка.
Как почти и всегда, В.С. после диализа было плохо, глаза у нее были закрыты. Она или дремала, или не было сил глаза открыть. Тем не менее я подождал минут сорок и потом сумел все же ее немножко покормить бульоном, который еще оставил в термосе Витя. Поднимался я и на седьмой этаж к Виталию Григорьевичу. Нового для меня ничего не было, он и сам поражен этим внезапным ухудшением здоровья В.С. Еще недавно я волновался, что она слишком много ест мучного -- хлеба, печений, конфет, а теперь волнуюсь, что вес стремительно падает. В.Г. сказал, что если вес достигнет 34 кг, то это уже будет точкой "невозврата". Я твердо решил, что опять возьму ее питание в свои руки и обязательно к ней кто-нибудь из нас будет приезжать по два раза в день.
В метро в записной книжке набросал эти несчастные странички про Урсуляка.
Свободное копирование
