11 апреля, пятница. В больницу поехал Витя; у меня днем два серьезных мероприятия: в четыре часа у книголюбов открывается выставка студенческих работ, все те же экслибрисы, а в шесть в Доме литераторов в Малом зале обсуждение моего романа "Твербуль". Поэтому утром остался дома, разбирал бумаги и, как всегда бывает, много думал. Как бы даже попутно всему этому прочел статью Макс. Замшева в "Литературной России" о молодой прозе и первую главу моего брошенного романа о путешествии Кюстина в новой России. Что касается статьи, она умна и интересна смыслами. Жаль только, что Максим вставляет в текст обоймы имена, в подборке которых иногда не логика литературы, а стремление кого-то не обидеть или надежда на временный союз. Одна мысль Замшева показалась мне просто отчаянной:
"Не выходит из головы Ваш "Твербуль". Я ведь тоже поступал и поступил (на заочное) когда-то, но на первом курсе был принят в СП СССР и решил, что обойдусь самообразованием. Потом понял свою ошибку, но -- поздно. Такой густой, как у Вас в романе, атмосферы вдохнуть, конечно, не успел, но внешние приметы, как дорожные знаки, запомнил. По ним отправился вслед за Вами и -- Господи, чего только ни узнал чего, только ни перечувствовал! Бесстрашный Вы человек: сучковатым дрыном по осиному гнезду -- даже представить боюсь, от какого роя Вам теперь придется отбиваться. Но это -- одна сторона, а другая -- виртуозность формы, концерт для скрипки с оркестром, а композитор не Вивальди и не Шнитке, а Сергей Есин. Кажется, заговорился -- заканчиваю.
Номер с Зайцевым уже передал на читку корректорам. Думаю, за месяц со всеми делами управимся и сразу же отправим Вам -- с выражением глубокой признательности. Будьте здоровы, всего Вам доброго".
Как я уже написал ранее, разбирая бумаги и выбрасывая непрочитанные и просто старые газеты, я вдруг решил перечесть первую главу. Я знаю, почему я все это так долго и стойко боялся читать. Но тут снял с компьютера первоначальный вариант. Тем не менее все лучшее, что найду в варианте Бориса, я, естественно, сохраню, он мастерски находит все описки и ошибки в правописании, а иногда что-то и подсказывает.
Тут же днем внимательно перечитал статью В.К. Харченко, которую получил вчера по почте. История возникновения этой статьи такова: я послал в Атланту Геннадию Петрову два своих томика "Власти слова" и книжку Харченко "Феномен прозы позднего Есина". В ответ я получил несколько писем: одно -- о Твербуле, которую чуть ниже процитирую, а второе -- с предложением, чтобы В.К. написала статью на основе этой книги страниц на десять для их атлантического журнала. Кстати, сама идея сделать безгонорарный журнал для соотечественников, живущих в Америке, -- гениальна. И ведь печатают там сливки литературы.
Так вот, продолжаю предыдущую тему. Статья у В.К. получилась хорошая. Там встречаются такие цитаты из моих романов и рассказов, что я просто немею. Я-то все уже и подзабыл. Причем все эти сравнения и научные пассажи идут на фоне сравнений с другими писателями. Один недостаток у этой статьи, что она очень уж академическая. Напечатают ли ее в Атланте, не знаю, но я уже позвонил Володе Лукову, и он, может быть, ее напечатает в вестнике своего института. Но не слишком ли много хорошего и комплиментарного в один день
Студенческая выставка экслибриса оказалась живой и в чем-то даже знаковой. Мне надо было ее открывать. Я говорил об изысканном экслибрисе, о наших выставках, которые проходят на фоне умирания личных библиотек, на фоне падения престижа книги. Я вспомнил о книгах-раритетах, которые видел у Сергея Кондратова, и подумал, что эти роскошные книги в замках-виллах вряд ли кто-либо когда-либо, даже заходя, скорее всего, покурить в библиотеку, откроет. Потом выступал Валентин Владимирович Прокатов, главный художник издательства "Пашков Дом" и глава российской секции экслибрисистов. Он говорил о другом, скорее, о технике, представленных работ, о том, что гравюра, несмотря ни на что, развивается. Ну, раздали, естественно, призы и грамоты. Мысль-то у нас общая, хотя бы за что-нибудь зацепившись, но вытащить обратно и книгу, и чтение.
Толпы, как я и предполагал, на моем "бенефисе" не было. Но человек 20-30 все же было. Я ведь не позвал ни одного человека, не сказал своим студентам, которые, наверное, прибежали бы. Кого звал, те-то как раз и не смогли. Не приехал Лёва Аннинский, хотя стоял в афише; что-то случилось у Лёни Колпакова; на родину именно на эти дни уезжал Паша Басинский. Зато пришли и Толя Королев, и Женя Сидоров, и Лёва пришел с Таней, и Юра Апенченко, и Максим с Алисой. Больше всего меня удивили трое наших студентов, две девочки и мальчик. Как они пронюхали, почему пришли, я до сих пор теряюсь. Я ведь даже в институте не вывесил объявления. И вот, несмотря ни на что, меня все это в высшей степени устроило, потому что это был естественный и не организованный, возникший из единого мнения мой маленький триумф. Говорили как раз люди, которые текст прочли, а не пользовались чужим мнением. Я так пожалел, что не было магнитофона, так пожалел, что опять из-за какой-то скромности ничего не записывал. Как я был счастлив, потому что это были собственные, искренние и продуманные мнения. Боюсь, что мне не удастся всего, что было сказано, восстановить, а то, что я вспомню, будет лишено полета сиюминутного, только что возникшего. Возникло то, что так редко в этом зале случается -- возникла дискуссия.
Свободное копирование
