1 апреля, вторник. Пришлось подниматься в половине седьмого, чтобы через час выехать. В больницу приехали рано, В.С. даже сумела еще раз позавтракать. Я зарядил весь комплекс и сразу же рванул в институт. Беспокойств у меня много, но главное, к двум часам, когда надо начинать семинар, сил уже нет. В институт приехал в одиннадцатом часу. Как всегда, сначала пришел Рекемчук, а потом и Вишневская. Инна выглядит неважно, тем не менее согласилась в четверг утром выступить на Горьковском уроке. Это как бы маленький класс для наших студентов -- разговор о Горьком, приуроченный ко дню его рождения. Я, честно говоря, не думал, что кого-нибудь из наших преподавателей на подобное сговорю, и уже начал готовиться сам. Обрадованный этим обстоятельством, я пошел к Екатерине Яковлевне и продиктовал ей сначала две с половиной странички статьи для "Литературки", а потом и две странички в дневник о заседании в министерстве по поводу реконструкции в Большом театре. Фрагмент о реконструкции я вставлю в дневник чуть выше, в "понедельник".
История возникновения статьи такова: Т.В. была не очень довольна статьей Вислова, которая, на мой взгляд, была не так плоха. Я потом объяснял, что бы ни говорили, а Саша Вислов живет в театральном критическом сообществе, в конце концов, он один из экспертов "Золотой маски", и "жесткие ноты", которые оказались, может быть, и невольно в его материале -- это дань его близости с коллегами по критическому цеху. С другой стороны, была права и Татьяна Васильевна: "Литературка" -- практически единственная газета, которая принимает ее позицию и позицию ее театра, ну, так хоть здесь обойдитесь без привычного компромисса и вашим, и нашим. Юра Поляков попросил меня исправить это положение, и я понял, что мне обязательно надо за это, вопреки своим интересам, взяться -- еще не хватало доводить до ссоры этих двух дорогих для меня людей. Тут же меня посетила прекрасная идея: не писать извиняющий комментарий, а сделать статью о двух спектаклях -- в Театре Гоголя и во МХАТе.
В двух московских театрах только что состоялась премьера: во МХАТе на Тверской показали "Комедианты господина...". по знаменитой пьесе М.А. Булгакова о Мольере, а в самом "неудобном" московском театре -- у Курского вокзала, в Театре им. Гоголя -- "Последних" Горького. Телевидение, естественно, блистательно отсутствовало, впрочем, "Литературная газета" об этом уже привычном феномене писала. Может быть, мы, старые люди, просто помешаны на этих именах -- Горький, Островский, Булгаков... А может быть, на самом деле существует нечто другое, на что надо обязательно ходить. Но вообще-то нам как раз ясно -- туда, где возникает тот высочайший уровень переживаний, с которым ты потом идешь домой и долго не расстаешься. Оба спектакля -- знаковые по дерзости предшествующих в других театрах версий, и оба вызывают у любого театра и читателя тьму воспоминаний и ассоциаций. Во-первых, почти на излете юности прочитанный Мольер -- в серии "Жизнь замечательных людей". Я нашел эту книгу в посольском доме в Японии во время командировки, кто-то уезжал обратно на родину и оставил книги на лестничной клетке: опытный читатель подберет. Тогда я еще, кажется, не читал "Мастера и Маргариту". Какая книга, какой уровень фантазии, какая глубина подтекста! Книга, видимо, возникла на руинах знаменитых мхатовских премьер. Впервые "Кабалу святош" -- это другое название пьесы -- я раньше увидел в другом МХАТе, на Камергерском. Сохранилось мало, да и спектакль, кажется, просуществовал недолго.
В ряду драгоценных для меня театральных воспоминаний, связанных с именами Горького и Булгакова, конечно, много раз виденные горьковские спектакли: "Мещане" в БДТ, "На дне" у Табакова на улице Чаплыгина и спектакль, поставленный Валерием Беляковичем в Театре на Юго-Западе. Потом этот же почти спектакль, в той же постановке, но с другой труппой я видел в Нижнем Новгороде во время одного из скромных горьковских юбилеев последнего времени. И конечно, знаменитый спектакль "Последние", поставленный Альфредом Шапиро, переехавшим из Риги все в ту же крошечную "Табакерку" на Чаплыгина. Чего они, собственно, за классика схватились, когда вся парадно-либеральная литература громила Горького за соцреализм, изобретенный, впрочем, не им, и им как методом никогда не пользовавшимся, чего они, собственно, сфокусировались Табаков тогда сам играл пристава Коломийцева. Да, давили низкие потолки подвала, сцена была почти квадратной, почти без декораций, все освещалось стягивающей силовой линией спектакля -- Ольгой Яковлевой, звездой бессмертных постановок Эфроса. Она играла Софью, жену пристава. Хорош был Табаков -- как некое бревно, некий столб, такой же неповоротливый и упорный, как режим. На всякий случай освежу в памяти читателя сюжет пьесы. Она писалась где-то в 1907-1908 годах уже после революции пятого года, после свобод, вернее, когда свободы уже отняли. Вечная песня режима. В пристава Коломийцева, отца четырех детей, мужа Софьи (играет ее Яковлева, как я уже говорил), стреляли революционеры. Ему казалось, что он знал, кто персонально. Но ни черта ему не казалось, просто надо было, как обычно у любого режима, найти виновного. Нашел виновного, уже ни в чем не виноват. В этом смысле все режимы похожи.
Но на всякий случай Коломийцева от должности и жалованья тогда отстранили, и он бедствует, живет в доме брата, на его деньги. А брат, оказывается, когда-то... в общем, что значит "когда-то" Брат намертво, на всю жизнь, навеки, до смерти, любит его жену Софью. Горький вообще тяжелый писатель, он умел видеть черный космос русской буржуазной семейной жизни. В "Вассе Железновой" миллионер и бывший капитан парохода Железнов совращает девочку. Здесь Коломийцев выпускает из рук свою грудную дочь, в своем отцовстве по отношению к которой он не уверен. Все это тогда у Табакова шло стремительно, как семейная драма, как цепь обстоятельств. И самое острое -- когда проходили разговоры госпожи Соколовой, матери мальчишки, вроде бы выстрелившего в Коломийцева, но на самом деле не стрелявшего, и самого тупого и вертлявого, как рыло, Коломийцева. Тогда, когда пьеса была поставлена -- в 1993 году, чреватом памятными событиями -- спектакль горел этим: стрелял -- не стрелял, жизнь-смерть-предательство, деньги тогда еще не так явно вылезали наружу, как сегодня.
Спектакль, поставленный Дорониной о Мольере и его комедиантах, иногда эту пьесу называют "Кабала святош", начинается с 30 су, которые король посылает актерам за кулисы как плату за спектакль -- король демократ и платит за удовольствие как любой зритель, и пяти тысячи ливров, как бы некоего по-современному гранта, который просвещенная власть жертвует театру и своему любимцу Мольеру.
С большой опаской я пришел на этот спектакль, потому что в конечном итоге сила театра проверяется той духовной работой, которую ты ведешь на спектакле и теми святыми остатками впечатлений, которые ты уносишь на всю жизнь. Я знал, как легко соскальзывает эта пьеса и в обличения, и в гиньоль, как трудно с ней справиться по тем законам, которые для нее придумал великий русский писатель и драматург. И сразу же, с первой картины, я отметил: пожалуй, впервые декорации точно сделаны по ремарке Булгакова. Впрочем, одному из лучших российских сценографов, В.Г. Серебровскому, все по плечу. Раззолоченная коробка, в которой потом возникают и подземелье, и заседание этой самой каббалы, и анфилады и галереи Версаля -- все сделано точно и по-театральному широко. Но каково будет актерам, подумал я, в этой раззолоченной клетке!
В "неудобном" театре на улице Радио, за Курским вокзалом, занавес не закрывается, его нет. Из фойе, входя в зал, зритель сразу же попадает в другую атмосферу, но и в этом театре великолепный художник -- Елена Качелаева, неоднократно отмеченная самыми высокими премиями.
Здесь опять все стягивает на себя женщина. Софью играет одна из самых сильных и замечательных русских актрис -- Светлана Брагарник. Если ее имя хорошо известно театралам и не очень много говорит телевидению -- это беда телевидения.
Здесь все по-другому, чем в спектакле у Табакова, главный режиссер Сергей Яшин расставил другие акценты: больше воздуха и свободы, больше эксцентриады, каждый раз действие начинается шествием двух истопников и няньки с охапками березовых дров. Печи гудят, иногда даже поются песни, русские. Зима. Но разве в настоящем спектакле ставит акценты режиссер, а не время Иногда со свистом и грохотом, как в электричке, открываются в сценическом пространстве двери: это в устоявшийся быт входит новый персонаж и начинается новый виток разговоров... Здесь сегодня все по-другому, чем свыше десяти лет назад у Табакова. Здесь больше духовной рефлексии, идущей и от главного героя, которого не без блеска играет Андрей Алексеев, и бесконечные разговоры о деньгах: и о трудностях жизни, и о кутежах старших детей. Каким же волшебным образом перевернулась пьеса, чтобы быть современной тогда и оказаться актуальной сегодня Господи, а какой же невероятный врач-преступник Лещ (Андрей Зайков), муж старшей дочери Надежды (Татьяна Сайко) и старший сын Александр (Дмитрий Бурханкин), который идет в полицию, как подмосковный провинциал в ГАИ! А мы еще жалуемся на наши больницы!
Особенность сегодняшнего театра -- это невероятно высокий уровень актерского мастерства. Это даже не драматические актеры, а некие акробаты, мечущиеся по сцене, совершая рискованные кульбиты и на лету перехватывая перекладину из рук в руки. Но в основном-то это все некие парочки или тройки, все это быстро распадающиеся антрепризы, играющиеся в сукнах. Мы почти забыли об огромном дышащем механизме сценического повествования, медленно и властно подминающего под себя зрителя, раскручивающегося на пространстве, ограниченном рампой и кулисами. Собственно говоря, поэтому и пишу, потому что два события, равные и большие, чем жизнь, оказались одно-- на сцене на улице Радио, другое -- на сцене на Тверском бульваре. Это даже не триумфы театра, а триумфы терпения и театральной политики.
В два начали семинар. Как я и предполагал, народа было не очень много, -- еще меньше прочитали и большого и трудного Марка Максимова. Как и в прошлый раз, Марк написал материал, связанный со своими детскими воспоминаниями, с воспоминаниями, навеянными ему рассказами его родителей. Все это интересно, это дышит жизнью. Отчасти стилистика самих воспоминаний и их предметная часть напоминают мне "Двух капитанов" В. Каверина. В целом семинар прошел хорошо, жалко не было Котовой и Веры Матвеевой, это замечательные девушки с хорошей интуицией и отлично работающими головами. Но похоже, что у меня может появиться новый парень... С этим парнем не вполне справился Рекемчук, а может быть, просто вспылил и выгнал, ну да Бог с ним, мне говорили о его, парня, амбициозности. Я залез в тексты: не без таланта, но действительно с некоей литературной излишней претензией. Посмотрим.
После семинара я обнаружил у себя на столе папку с материалами об открытии специальности "литературное творчество" в Кузнецке. Это подарок мне Александра Ивановича Горшкова. Меня все-таки удивляют амбиции наших писателей, с одной стороны, и сам Александр Иванович, который сразу же мог снять телефонную трубку и сказать кемеровчанам: "Ребята, не делайте этого" или, по крайней мере, объяснить наши правила игры. Ну что же, в ответ я тоже приготовил А.И. маленький подарок.
"Глубокоуважаемый Александр Иванович, я внимательно изучил присланные Вами документы, в которых обнаружил следующее: кемеровские друзья собираются набирать 40 студентов, из которых будут пытаться изготовить бакалавров. Сама по себе количественная амбиция чудовищна -- это почти наш набор. Может быть, талантливые люди растут у них на грядках или в сибирских урочищах. Цифра неподъемная. И всем этим творческим кагалом собирается руководить некий поэт, член СП Иосиф Абдурахманович Куралов. Никаких сведений о таком поэте у меня пока нет. Даже такие крупные специалисты по провинции, как Галина Ивановна Седых и Лариса Георгиевна Баранова-Гонченко, такого славного имени не знают. Будем разведывать. Как Вы понимаете, главное в этом деле -- это мастер, а не преподаватель физкультуры и библиотека. Кстати, в списке пособий по русскому языку, стилистике и литературному творчеству в документах кемеровчан нет ни одного имени наших институтских преподавателей. А не мешало бы этому бывшему Институту культуры, назвавшемуся нынче Университетом культуры, в этом списке иметь и своего земляка Ю.И. Минералова, и Вас, и те пособия, выпущенные кафедрой творчества, которые разошлись по российскому научному миру".
Вечером ходил к нашему соседу Мих. Мих., доктору медицины.
Свободное копирование
