22 марта, суббота. Вечером вместе с С.П. ходил в университет Туро на вручение дипломов. Вся церемония проходила на английском языке. Здесь есть чему позавидовать. Ребята в основном говорят свободно и легко, но иногда я вижу, что лексика очень сужена -- и я понимаю. Гости сидели за столами, где стояли соки-
воды и тарелочки с орешками. Герои дня -- на первых рядах, а сзади большое число родителей и родственников, видны были даже детские головешки. Все выпускники одеты в мантии и традиционные четырехугольные шапочки. Роман Михайлович, извинившись, что говорит по-английски, читал свою речь. С этим здесь строго -- университет американский, выдающий двойной диплом. Потом, когда дипломы раздали, я заглянул через плечо сидящей впереди девушки в мантии и обнаружил -- несмотря на весь парад, дипломы бакалаврские. Магистров с шестилетним обучением было только шесть или семь человек.
Весь день и вечер, несмотря на плохое самочувствие, читаю "Новый мир". Читаю и поражаюсь, что в наше время, как и раньше, существует где-то прежнее интеллектуальное напряжение. Вместо того, чтобы суетиться вокруг денег и благ, ряд людей что-то думают, практически задаром, о чем-то дискутируют, разглядывают историю, ищут истину и фиксируют время. Прозу, правда, не читаю, но и не думаю, что она хороша. При первом просмотре видно, что это довольно поверхностное и стилистически невнятное письмо, а вот все, что другим шрифтом, проглядываю с жадностью. После второго номера, после дневников Полонского, я теперь читаю первый. Естественно, первая моя добыча -- писатели, день литературы, который был в дикой своей основе такой же, как и сейчас. Но я также внимательнейшим образом просмотрел и весь набор примечаний. У всех, вернее у большинства, такие короткие жизни, так часты после недолгих годов жизни слово "расстрелян", "умер в лагере".
Писатели возле большого начальника. Место действия Ленинград. "Около него муравейник литераторов. Все жмутся, кланяются, просят: левиафан. Приходил при мне грузный, расплывшийся, белый как лунь И. Ясинский. Просил увеличить ему гонорар с 35 руб. до 50 р. <за> лист. Ионов, против ожидания моего, без торгу согласился. Есенин терся, униженно льстя Ионову, не зная, куда девать руки, улыбаясь полусмущенно, точно сознаваясь перед всеми, что он льстит, лебезит, продается. Жалкое впечатление. Посвятил Ионову стихотворение, кое начинается словами: "Издатель сланный...". Ионова слегка затошнило: "Удобно ли мне печатать" -- спрашивает. Он купил у Есенина собрание стихов -- тот поэтому ходит перед ним на задних лапах. Пресмыкается -- очень больно, такой огромный талант, <но> алкоголик, без чувства достоинства. Мне он очень долго и витиевато говорил, что он от москвичей ушел, они "без идеологии", а он теперь переродился, он принял Советскую власть и без идеологии не может. Я почувствовал без труда, что он "подлизывается".
Портреты и картинка с сюжетом и горьким смыслом. Подвыпив, Есенин мне жаловался: "Не могу я, уеду из России, сил нет, очень меня притесняют. Денег не дают" и т.д. Жалкое зрелище.
Его вообще как-то третируют. Как раз вошел Элиава из соседнего кабинета, Есенин говорил со мной, -- так он из-за стола смотрит на него надменным взглядом и говорит ему: "Есенин, я привык, чтобы со мною здоровались".
Материал к портретам писателей. Пытливый, внимательно осматривающий, как бы вынюхивающий Бабель.
Я хотел бы остановиться здесь, но Полонский и дальше пишет о наших классиках очень занятно. Так занятно, что я подумываю, не начать ли мне продолжать, т.е. дополнять и исправлять мой прежний роман "Логово вымысла"
Классические портреты. Сразу опьяневший, бурно и размашисто, Леонов, вылощенный Лидин. Гармонист. Мрачно пьющий Воронский. Скучно.
Пьяный Евдокимов лез и уверял, что он "без подлой лести" редактор, что все лгут, льстят, а он один говорит правду -- и т.д.
Потом Орешин лез с признаниями в любви и даже, изловив момент, поцеловал мне руку. Гадость.
В соседней комнате Радимов Павел плясал вприсядку, прыгал
(1 слово нрзб.) куда-то. Евдокимов, сговорив какую-то брюнетку, -- вертелся с нею по комнате. Лиса Бабель внимательно вынюхивал что-то.
-- Это все русские писатели -- спросил он меня. -- Это вся русская литература
Писатели любят рассказывать друг о друге только хорошее. Про Демьяна говорят вообще несуразное. Будто живет он под Москвой чуть ли не в имении, -- там у него и горничные, и цветочницы, и денщики -- чуть ли не гайдуки. Будто зарабатывает он тысячи -- а налогов платить не хочет и т.д.
Я не бывал у него -- что-то не верится. Он производит хорошее впечатление.
Но слухи про него все-таки нехорошие. Ходило по рукам стихотворное послание Демьяну Бедному, будто бы написанное Есениным. Как-то выяснилось, что автор некий Горбачев из "Красной звезды".
После дневников Полонского читал еще "Театральные впечатления" Павла Руднева, кинообозрение Натальи Сирвили и отчасти художественный дневник Дмитрия Бавильского. В кинообозрении огромный разбор фильма Н. Михалкова "12". Это, собственно, то же, о чем я писал, но я не рассуждал, а высказал мнение, как человек не без интуиции, а Сирвили подвергла фильм довольно жесткому разбору. Речь ведь не идет о том, "НДР." или не "НДР.", а лежит фильм в русле искусства, т.е., в живительном русле жизни, или он просто холодно сконструирован. Правда, сконструирован очень талантливым человеком. Руднев пишет о покойном Гвоздицком, мне это интересно, я много раз видел этого актера на сцене, он так и унес какую-то тайну с собой. А вот в дневнике Бавильского меня буквально обжег своей точностью один абзац.
Театральные образы разлагаются в зрительской памяти дольше целлулоидных киношных и мгновенно сгорающих-прогорающих музыкальных. Четвертая стена (живые люди на сцене) оказывается в сегодняшних условиях чем-то свежим и неожиданно новым. Сильным. Живая энергия экологически чистых продуктов -- в этом, видимо, и заключается чудо театра на нынешнем этапе. Комментировать это -- распылять чужое сокровище. Но мне стала ясна и моя вдруг возникшая любовь к театру, и многое другое в нашем искусстве.
Свободное копирование
