27 февраля, среда. Утром, вооруженный продуктами, памперсами и деньгами, был в больнице. Четко договорился с В.С., что возьму ее опять после диализа в субботу до утра вторника. Походили по коридору, походка у В.С. сильно изменилась, ее уже не так мотает из стороны в сторону. Прямо из больницы поехал в Институт, здесь сегодня защита дипломников. На этот раз диплом с отличием получил лишь Александр Дьячков из семинара Рейна. Это были прекрасные плотные стихи, в которых часто встречалось слово Бог, их кто-то назвал духовными. Но по сути это стихи о жизни, о человеке, о морали и поисках себя. Выступающие -- Рейн, Красников и Николаева приводили много цитат. Из высказываний об авторе было и такое: "Он не общий, а отдельный продукт". Г.Н. Красников говорил об особом масштабе духовного поиска, о "поэтической личности". Сам Александр тоже очень интересно начал свое выступление, рассказал об убитом электричкой человеке и о том, что на фоне этого переживания стихи уже вторичны.
Вообще, я еще раз обратил внимание, какие разные у нас ребята, как их много присутствует на защите и как хорошо, что так много народа Александра Дьячкова сегодня слышали.
Самые неудачные на защите были драматурги. Инна Люциановна, как тигрица, пыталась отвлечь всю комиссию от своих детенышей, рассказывая разные, имевшие всегда успех, байки, но на этот раз все это не пошло. Ника Дуброва и Святослава Кожухова написали, на мой взгляд, очень провинциальные пьесы. Здесь был крепок замес абсурдизма, самого мелкого разлива. Вишневская, так сказать "упреждая", говорила о том, что практически абсурдистами были и Гоголь, и Чехов, но это был особый, "штучный" сорт драматургии. Говорили о том, что при всем при этом Андреева в театрах ставят мало, и он не всегда получается. Рецензенты и А.М. Турков говорили о необязательности драматургии дипломниц. Говорилось, среди прочего, что московские театры, тяготеющие к абсурду,-- театр "ДОК" и театр "Практика" всегда тем не менее были очень современны. Интереснее был Гоша, Георгий Ереза. Он замечательно говорил о себе, как он учился в ветеринарной академии и в лаборатории вскрывал животных. Видно было, что это очень талантливый человек, возможно, еще не вполне раскрывшийся как писатель. Борис Леонов очень неплохо говорил о его пьесе "Мотыльки" -- студенческий быт, ребята, слетевшиеся, как мотыльки, в Москву, -- как о пьесе, поднявшей социально значимую проблему. Кроме Дьячкова защищались еще две ученицы Рейна Диана Коденко и Александра Шестова. Это все было и грамотно, и самодостаточно, Рейн был на этот раз просто великолепен, справедлив, тонок, широк. Хорошо говорил, как впрочем, и всегда, Болычев, опытным и справедливым критиком выступил Г.Н. Красников... Болычев, кстати, сказал по поводу Шестовой, защищавшейся, как поэт, что самое законченное у нее в дипломе -- это прозаический очерк. У Кожуховой А.Б. Можаева нашла "истечение смысла". Все это я записываю, потому что получаю удовольствие от процедуры, так бывает жалко, когда все тонет.
Вечером, после защиты, пошел на XII Лакшинские чтения в ЦДРИ. Контингент и разговоры почти все те же. Я должен был выступать, но пришел чуть раньше и сел вдалеке. Это, конечно, моя гордыня. Потом тех из выступающих, которые были впереди, позвали на сцену, а я так и остался. Зато все время думал -- а что бы я сказал Вела все это Светлана Николаевна, которую тоже можно включать в мой список великих писательских жен. Она тянет исключительно на себе это нелегкое мероприятие, утверждая память о муже. Из ее выступления я узнал, что в одном из издательств готовилась книга "Лакшин и Солженицын", но была остановлена, так сказать, под натиском автора "Матрёниного двора". Это исключительно со слов Лакшиной. Выступал Валера Д., редактор журнала "Юность", удачно вспомнил рецензию Лакшина на произведение уже утонувшего в безвестности автора. "Юность" ввела премию для критиков имени В.Я. Лакшина. Замечательный все же и живой был дядька. Хорошо, как всегда, о борьбе журналов говорил Волгин, потом мы шли с ним вместе: он -- к машине, а я -- к метро. Мне показалось, что все как-то слишком настойчиво значение Лакшина выводят из его участия в редакции "Нового мира" и видят главное значение в том, что он был соратником Твардовского. Мне кажется, и сам по себе он был слишком заметен, как человек высокого фарватера. Для громкой, оглушительной славы ему не хватало только одного: участия в какой-нибудь сорочьей тусовке. Но тогда быстро бы забыли.
Свободное копирование
