23 января, среда. Вчера вечером получил прописи лекарства для В.С. от Славы Кирьякова, моего старого друга, и сегодня поговорил с Татьяной Витальевной, ее лечащим врачом. Оказывается, что от меня укрывалось все эти месяцы до тех пор, пока В.С. не стало чуть лучше, -- у нее давление было чуть ли не 90 верхнее, а теперь уже есть и 110 и бывает 120. Вот поэтому сказала Татьяна Витальевна, когда она ходила и падала -- это была слабость. Все это меня немножко утешило и вселило какую-то надежду. Дай-то Бог. Сегодня показали Путина в Пензе -- он вместе с Медведевым открывает немыслимой оснащенности медицинский центр. Ощущение, что скоро вся страна, вся медицина в стране станет такой. Но вернемся к Ахматовой, о которой я думаю постоянно.
Вот с чем я категорически не могу согласиться с Катаевой, рассуждающей о мнимой "непечатанности" Ахматовой. По Катаевой получается, что, дескать, не было стихов, а пресса была готова принять любое сочинение. Ведь постановления, на которое все время ссылалась Ахматова, никакого в 1925 году не было. Но Катаева не представляет себе, что кроме цензуры существовали и формы так называемой редактуры. И Блок не был запрещен, и о Гумилеве не было никакого постановления, но, когда я работал на радио, чтобы дать стихотворение "Девушка пела в церковном хоре...", я просил разрешение у председателя Комитета по радиовещанию и телевидению. Цензуры не было, но ни Ахматова не шла в эфир, ни Аннинский, я не говорю уж здесь об эмигрантах. Везде сидел так называемый "Главлит", и у них был список того, что нельзя было давать.
Свободное копирование
