Выхожу из дома. Как же отразить все это в докладной - официальным языком и безо всякой лирики?
В стационаре, однако, ждут меня радости. Больная Кривцова уже не умирает, наоборот, поправляется, в постели сидит, ноги свесила, улыбается. Температура нормальная. У нее после операции начался перитонит. Зловонный гной через трубочку валил из живота наружу, нос уже заострился, дыхание стало частым, поверхностным, глаза стали мутные, стеклянные. Мы гной отсасывали и внутрилимфатически громадные дозы антибиотиков ей. Из перитонита вытащили! Мы смеемся, и она смеется. И сестры гордятся нами.
А у санитарок свои горести, они кучей собрались, гутарят что-то, обсуждают. История жутковатая получилась. Умирал молодой сантехник Сережа Петров. Он, бедняга, лежал в маленькой палате с другими обреченными, которые еще ходили на своих ногах и ухаживали за ним, и все было мирно и тихо, но Сережа вдруг выздоровел (ошибка вышла - туберкулез, а не рак!), и дикая злобная реакция - зависть со стороны окружающих. Осатаневший Сережин сосед ударил утюгом санитарку Надьку Братухину и убежал в ночь, в Киев, умирать на вокзале... Санитарка матерится, божится, слезы текут. Мне успокоить ее душевно - и в область: Юрий Сергеевич ожидает. Тридцать километров по шоссе - духом единым. И к парадному крыльцу сходу швартуемся, и мимо фресок наружных вовнутрь бегом: фойе, коридор, секретарь - приехали!
В уютном и просторном кабинете директора главбух и молодой человек восточного типа, округлый, лысоватый. Сидит прямо, спинки стула не касается, собственный портфель, как за горло взял, на коленях держит, а лицо бесстрастное, никакое. Юрий Сергеевич, напротив, жестикулирует, и мимика у него богатая, и у главбуха очень выразительные гримасы, еще обрывки разговора, отдельные их слова: трупы... морг... тридцать пять рублей... деньги-то небольшие... да неужели, да послушайте... Ко мне директор всем корпусом и жестом, а глазами того восточного держит:
-Ага, замечательно, к месту, ко времени,- говорит и пальцем уже на меня кажет, - вот вам знаменитый организатор здравоохранения, его вся область знает!
И еще с уважением громадным, убедительно и проникновенно:
-Он же все приказы по номерам помнит, директивы - так наизусть!
Мне с ходу нужно чуть потупиться от скромности - как бы принимая похвалу, но вроде бы и намекая на перебор. И тут меру надо знать, и еще понять нужно, о чем речь, само дело в чем? А дело в том, что анонимка пришла на санитарочку из морга за то, что она сторонние трупы обмывает, обтирает, одевает и обувает, а за это ей полставки лишние идут - тридцать две с полтиной в месяц. Вот оно - торжество жизни: и в морге, значит, она продолжается! А восточный красавчик - из финотдела, у него документы в портфеле, и Дело его - правое, а мы люди жалкие, недостойные, и сейчас вот укроемся за ширмой объективных причин и глаза свои отведем блудливо.
Впрочем, все это нужно запрятать на самое донышко, неповрежденное еще, вовнутрь, а внешне сделаться уверенным и отважным. Сейчас я оракул, третейский судья, из этой среды - потому немного пошлости в средостение и тяжести в подбородок. Хорошо. Начнем, пожалуй.
-Что делать будем? - с мудрой и чуть усталой улыбкой вопрошаю красавчика.
-Санитарку убрать, с руководства начет, а что же еще?
-Не торопись, дорогой, не торопись (фамильярность дозированно тоже нужна), есть и другие решения.
-Ну вот, видите,- вмешивается Юрий Сергеевич,- я же говорил - это специалист. Это ж его конек - обожает бумаги, любое решение вам найдет, и все по закону...
Я подхватываю:
-Найду, найду, это же пара пустяков, я же эти законы наизусть (Господи, хоть бы один вспомнить!).
-Да ничего вы не можете, - усмехается красавчик, - нету таких законов, чтобы сторонние трупы оплачивать.
Я нависаю над ним и сам уже верю в то, что говорю:
-Я вам сейчас сотню законов, директивные письма веером разложу, как пасьянс, и покажу, и докажу, не в этом дело...
-А в чем?
-Дело в принципе. Сначала принцип установим, а потом закон-директиву подыщем.
-А принцип простой: есть анонимка - надо разбирать. Нашли нарушения - будем наказывать.
-Это очень просто,- возражаю я,- а простота, знаете, хуже воровства...
Красавчик молчит, а мне нужно через пиджак ему сердце проколоть, чтобы очнулся он как-то, хоть на мгновение. Я говорю:
-Мертвых нельзя оскорблять. Это - не сторонние трупы, это - останки людей, их нужно в порядок привести - обмыть, одеть и поклониться им, иначе мы с тобой одичаем, озвереем, понимаешь? Мама у тебя есть?
Он вздрогнул, а я смотрю ему в глаза, в нутро самое, держу его. Он говорит:
-Я никого не оскорбляю, я по закону...
Но вижу - смущен немного.
-А ты у мамы спроси,- я говорю,- расскажи ей про этих мертвых, и спроси у нее: мама, я правильно делаю?
Все же он - кавказский человек, у них осталось кое-что, и мама у них не проходная пешка пока. Но грешное с праведным он не желает мешать, не с руки ему, он так и сказал:
-Не смешивайте, это разные вещи...
-А мы с тобой не инструкцию обсуждаем, мы принцип сейчас определим.
-А эти все принципы мне зачем? У меня как раз инструкция.
-Так ты что, беспринципный человек? Еще похваляешься?
Он снова замолчал - молодой совсем Красавчик, необъезженный. Я его дальше работаю, я говорю:
-Ты ведь не санитарочка из морга, институт, небось, заканчивал, философию учил, диалектику... Все связано-завязано, и принципы, конечно, это главное - основание и начало. А без них ты - робот бессмысленный. Чудовище механическое. Куда тебя занесло? Подумай, мертвых ты уже осквернил, ты их покой оскорбил.
(В глаза, в глаза мне смотри, почувствуй, ощути... И гвоздиками - в зрачки ему и за мякоть. Оно вместе идет, волнами, с яростью и тоской. Одни слова не подействуют - уйдет он от слов одних, отмахнется с усмешечкой даже, но от волны не уйдет. А в моем наборе хамелеона и душу живую неповрежденную иной раз выпустить можно, конечно, ежели в масть.)
Красавчик опять молчит, а мне нужно без остановки - дальше, пока волна идет - хлестать его, захлестнуть, опрокинуть, а там видно будет. И я в марше разворачиваюсь на Юрия Сергеевича и благоговейно о нем. А он этого не любит, но что делать, игру принимает, и позу, естественно, и жест: немного величия и державы подзапустить, маленько бронзы добавить, а усталость - своя собственная, родная - вот и образ готов.
- Посмотри на директора,- говорю я,- это же хирург великий, замечательный, он мою дочку оперировал, а я знаю, кому ребенка доверить. Ему в живот еще залезать, а ты ему душу рвешь. А рука если дрогнет? (И глазами веду, и Красавчик за мной глаза ведет на пальцы его быстрые, цирковые, очень выразительные и автономные совершенно. Они как-то отдельно своей жизнью живут, словно коты на улице.)
Мой Красавчик туда уставился невольно, а я дальше ему в унисон:
-Эти руки надо беречь, они людей спасают, цены им нет.
-А я не про руки, я про финансы, государственную копейку тоже надо беречь,- говорит Красавчик, отряхиваясь и как бы просыпаясь.
А это нельзя. И тогда я лицо свое к его лицу - близко, впритык, и все мои бессонные ночи, и страхи, и боли - в него! Бей! Оно из глаз моих, из ноздрей идет, гортанью, глоткой, через зубы, со словами вместе. И еще затуманенным разумом за речью слежу, чтобы не спороть лишнее.
- Эти руки за все расплатились,- я говорю,- они пятнадцать лет в отпуске не были, документально можно проверить, отпускные не получали ни разу, и тоже документы есть, они здесь в воскресенье, в субботу и в праздники, и снова бесплатно. Они расплатились за всех санитарочек морга - расплатились до самого страшного суда, и нечего вам здесь делать, понимаешь, хирургов мучить нельзя, это безумие - мучить хирургов...
-Хорошо, ладно,- сказал Красавчик ошалело и быстро,- согласен, а выход какой? Где закон? На что опереться?Дайте закон, положение, инструкцию, Вы же обещали.
Ах, черт, я и забыл совсем. Какие инструкции? Ни при какой погоде я их в глаза даже... а если и возьму когда в руку, так чтобы в корзину, с тошнотой. И растерянность маленькая уже, и заминочка пошла. Но сразу врубается Юрий Сергеевич:
-Это мелочи, это нам ничего не стоит,- говорит он весело и чуть свысока, даже покровительственно, чтобы не дать заподозрить,- инструкции-то он все знает наизусть, он вам тысячу выходов подскажет, это же - законник, инструкции - его слабость.
И далее в таком духе он метет безостановочно, чтобы дать время мне и позицию не уступить пока. И я подхохатываю уверенно и нагло:
-Конечно, разумеется, Господи...
-Ну, так скажите, так подскажите,- не унимается Красавчик-ревизор.
Теперь он смотрит мне в глаза и добавляет: "Только не общими словами, конкретно, ну!"
И выхода уже нет. И в моем мозгу начинается дикая работа - и обыск, и поиск того, чего там не было отродясь. Где ты, призрак?! А может, вообще его нет в природе?
-Пожалуйста, пожалуйста,...- я бормочу, а сам ловлю из преисподней хоть что-нибудь. И чего-то там щелкнуло все-таки, кувыркнулось, отозвалось, и я сказал небрежно, как бы в зубах ковыряясь: "Свыше полутора ставок можно начислить еще тридцать процентов доплаты - за совмещение профессий, так считайте, что санитарочка совмещает разные профессии. Очень просто...".
-Ну, я же говорил,- взрывается Юрий Сергеевич уже с подлинным облегчением,- я же говорил, я же знаю, кого вам представить, видите, он же инструкции наизусть помнит, он же знаменитый...
-Но это не есть совмещение профессий,- бормочет Красавчик,- санитарка возится с трупами - это одна профессия.И если...
Я перебиваю его:
-Э нет, дорогой, она Сорбонну не заканчивала, на ее уровне санитарочном это разные профессии: одно дело подготовить вскрытие, другое дело - обмыть труп, одеть, обуть и вид придать.
Красавчик еще сопротивляется:
-А это с какой стороны посмотреть...
-Верно,- говорю я,- для того мы с тобой и принцип сначала определили. Да, чтобы прах человеческий осквернить и чтобы его родных оскорбить и густо им душу заплевать, и чтобы дело важное разрушить, которое не ты делал, и руки хирурга чтоб укусить, и санитарочка бедная чтоб заплакала - для всего этого нужно разделения профессий не увидеть, не узреть, не заметить. Но чтобы тебе человеком, а не злодеем остаться, придется, однако, это разделение в акте указать, зафиксировать его. Начинай от принципа!
-Ладно,- согласился, наконец, Красавчик, - что-нибудь придумаем.
Он улыбнулся нам по-человечески, и мы распрощались. Я усмехнулся:
-Сейчас покажу тебе статью по деонтологии, один почтенный доктор написал, в летах, некто Лившиц.
-Чего же он хочет?
-Да, по-моему, он хочет выкопать туннель между имением Павла Ивановича Чичикова и своим собственным, Маниловским, и общаться тогда и беседовать на темы возвышенные и чудные.
-И куда же он предлагает копать, как это ему представляется?
-А он предлагает содержать мозг врача в такой же чистоте, как и руки хирурга. Ибо к моменту встречи с больным этот мозг не должен быть загрязнен посторонними мыслями и эмоциями.
-А если не получится?
-Он и это предусмотрел. "Тогда, - говорит,- нужно взять бюллетень, отпуск, перейти временно на не лечебную работу".
-А ну, покажи статью, действительно забавно... Ну, да Бог с ним. С чем приехал? Что привез?
-Во-первых, откушать с Божьей помощью. Вот они: котлеты, капуста и курицы кусок, жена прислала...
-А у меня... а у меня,- забормотал он,- свежая булочка, найсвежайшая,- и царским жестом ее на стол.- Как это вовремя! Сегодня женщину оперировал срочно. Она закровила, понимаешь, неожиданно и сильно. Пока увидели, пока испугались да приволокли ко мне, у нее и нос уже заострился, пришлось впопыхах своей крови ей отлить пятьсот грамм во время операции. Хорошо, группы сошлись.
-А после что-нибудь поел?
-Чай пил сладкий крепкий и булочка вот... Ну, ничего, мы теперь все котлетой и курицей возместим, и булочка еще свежайшая, и чай тоже.
Усталость уже проходит, пищеварение веселое, как печка-буржуйка в мороз гудит, и тяга хорошая.
-Ну, что привез,- спрашивает Юрий Сергеевич,- какие новости?
-Да тут у меня препараты - пересмотреть. Мои Гурин-Лжефридман в отпуске, а больше у себя никому не верю. Пусть ваши глянут.
-Что-нибудь интересное?
-Весьма и весьма. Например, вот деликатные стекла, щепетильный вопрос. Молодая женщина, красавица, опухоль на шее - огромная, вколоченная, лечилась у знахаря. Операция тяжелая - от сосудистого пучка едва отошел, на разрезе рыбье мясо - саркома типичная, а гистолог дает воспалительный процесс, разрастание чего-то куда-то, но доброкачественное все. В этакое счастье и поверить нельзя, да вот узнали, что муж у нее садист, и в наказание укладывает ее на тахту и бьет по шее ребром ладони... У них традиция такая семейная. Так может, прав гистолог?
-Все может быть,- говорит Юрий Сергеевич,- в этаких традициях всякое может случиться. Давай посмотрим твои стекла.
Звонок: телефон.
-Да-да,- говорит Юрий Сергеевич, обозначая свое присутствие.
-Нет, нет! - кричит он уже по смыслу разговора.- Не делайте этого ни в коем случае!
И, перебивая кого-то, наперекор и шурупом в чью-то башку:
-Нельзя! Нельзя! Нельзя! Вообще нельзя, понимаете?
Теперь ему нужно набрать воздух, а там ему что-то в трубку метут, и, видать, быстро, споро. На меня рядом телефонное бульканье сплошной морзянкой идет, неразличимо. А он слушает, кривится, сокрушается, но говорит спокойно, убедительно:
-Так вам и ведь и скажут, моя дорогая, что у вас была с ним связь, и все подтвердят, вы же знаете наших людей... Но и не в этом одном дело, понимаете, просто такие вещи делать нельзя. Запомните: этого делать нельзя! Никогда!
Он ловит ответ, успокаивается, говорит: "Слава богу, правильно",- и кладет трубку. Я спрашиваю его глазами.
-Моральный ликбез,- отвечает Юрий Сергеевич,- объяснял одной заведующей, что нельзя писать жалобу на бывшего любовника.
-А чего же она?
-Да из ревности. Он ей изменил: с операционной сестричкой связался.
-На это и жалуется?
-На это, представь...
-Так с какой же позиции?
-А позиция у нее гражданственная: аморальщину тот развел, устои он подрывает... коллектив не может молчать, терпеть его... что за пример для молодежи... общественные организации должны его... всеобщий позор и отпор ему...-Но в конце вдруг всплакнула: "Шлюшка он!" и согласилась в конце жалобу не писать.
-Отелло, Дездемона, царица Тамара, ах, страсти-мордасти! - Еще Арбенин на маскараде.
-И все, заметь, остается людям.
-И людям. А что же нам остается?
-А нам с тобою остается еще сегодня написать блистательный доклад для первого международного учредительного съезда по медицинской метрологии в городе Таллинне. Это - измерения в медицине. Проблема не новая, но уровень современный: метрология.
-А какое мы отношение?
-Имеем прямое: у нас авторское свидетельство на установку для измерения подвижности тазового дна у женщин.
-Положим, не у нас, изобретение твое, я так первый раз даже слышу. Но не в этом дело...
-А в чем?
-А в том, что блистательного доклада не получится, мы не блестим, не блещем.
-В самом деле?
-Конечно. Ну, представь: международная конференция, приходят японцы со своими микро-черти какими процессорами, генную инженерию кто-то уже настраивает, иные ДНК измеряют, электроны щупают, обмеривают, обвешивают, на дисплеях играют, разминаются. Датчики, кристаллы у них, микросхемы, и мы туда же в калашный ряд со своими дощечками и пружинками из восемнадцатого столетия - здрасьте!
-И вам здрасьте, - говорит директор,- и все же доклад нужен блистательный, и мы его обязательно сделаем.
Тут уж ничего не поделаешь: Сидоренко не уступит и не отступится. Он в слабости и себе самому не признается - интуитивно, чтобы из формы не выйти.
Уверенность заразительна, и я проникаюсь. С ним, конечно, работать интересно - сам другим человеком становишься.
-Ладно,- я говорю,- начнем с другого бока, поищем.
Он соглашается. А я задумываюсь, в голове мелькают какие-то обрывки, кадры, беспорядок, но что-то вяжется, формируется уже, и, как всегда, из хаоса и дряни.
Я говорю:
-Понимаешь, до войны был на базаре у нас один ларек, там сидел гражданин по фамилии Городецкий. Он был не грамотный, но деньги умел считать... И еще он умел их делать, не прямо, а косвенно, через ларек на базаре. И все это было несколько чуждо эпохе, и у Городецкого были конфликты с милицией, его периодически сажали в КПЗ, и он оттуда как-то выскальзывал, не задерживаясь, и снова в ларек, и всегда у него было хорошее настроение. И гешефты, что особенно интересно, он продолжал творить во все периоды своей разнообразной жизни, и даже когда его хватали и уводили, то и оттуда он свои дела не сворачивал. Он же не мог остановиться, у него не было свободного времени - слишком часто его уводили. Но изо всех капканов он уходил, крутил без остановки и выныривал молодцом оттуда.
Короче, его полировали до блеска, он ртутью переливался, шкурой дышал и нюхал воздух, как легавая.
-Ну,- сказал Сидоренко.
-Ну, значит, грянула война. Городецкого тут же призвали, и он уже на фронте предложил себя в качестве специалиста по строительству ложных аэродромов. Проверять было некогда, ему дали в помощь настоящих инженеров и рабочих, он их возглавил и начал строить свою липу. Он же всегда этим занимался. У него талант и практика. Получилось прекрасно. Он отвлекал на себя бомбовые удары. Какую пользу принес, сколько народу спас - кто посчитает? Потом он строил ложные укрепления, и никогда у него не было двух одинаковых решений. Его оппоненты по ту сторону: лощеные, с моноклями, фаршированные северной своей хитростью, книжной своей мудростью, академическими приемами, Мольтке и Шлиффеном,- все они были дети против нашего базара! И тогда они просто решили Городецкого убрать или выкрасть. Но ведь и здесь не дураки сидели, и хорошо его перекрыли. Он начал войну рядовым, закончил полковником, ордена - иконостасом.
-Да-да,- сказал Сидоренко,- это не технология, не академия, это психологический фактор, и он специфически заострен сюда - на базар. Значит, в эту плоскость ты клонишь? Сюда переносим?
-Разумеется,- ответил я,- здесь мы будем посильнее, это наша карта, мы полированные.
-А, может, нам сие только кажется,- сказал Юрий Сергеевич, не то сомневаясь, не то подзадоривая меня.
Я засмеялся или едва усмехнулся, но в любом случае что-то уже вспыхнуло, какой-то алкоголь мозга, чуть розоватый, с приятцей, и завязались узелки и аргументы, мысли, воспоминания пошли вулканчиком, наперебой и весело. Что мы напишем в докладе - пока неизвестно, но дело сладится! Вот-вот отложится там что-то и форму возьмет.
А пока я говорю:
-Представь себе благополучного западного профессора в пенсне или японца из фирмы. Что они будут делать, если их вызовет прокурор и предложит им разобраться с жалобой Молчанова на Молчанову о лечении Молчановой? К тому же автор, заметь, не в ладах с русским языком, он бывший зэк, картежник и шулер; и прокурор запутался с Молчановыми.
-А ты распутал?
-Разумеется. Я прежде всего письмо прочитал. Действительно, понять ничего нельзя. Ясно только, что все они однофамильцы, то есть: супруги Молчановы условно истцы, а врач Молчанова как бы ответчик. А далее жалобщик Молчанов метет без точек и запятых - сплошняком, без падежей и согласований и еще безо всякого смысла - горючей слезой приблатненной, угрожающе и взахлеб. Кто на кого жалуется, кто кого лечит, установить формально нельзя. Я-то понимаю, картежник на врача жалуется, но задача моя - не это понять, а коллегу выручить, не буду же я на нее материал собирать, мне еще внукам в глаза смотреть...
-И что же ты сделал?
-К Молчанову на квартиру пошел.
- И что там?
-А там, понимаешь, на стене громадный, от пола до потолка, бывший парадный портрет в тяжелом багете и бумажные розы любовно на нем, хоть и пылью присыпаны. И под этим великолепием, прямо на полу, на ковре и на подушках живописные картежники в ярости и в азарте в очко режутся. Они меня даже не заметили. Хозяин все же оторвался, глянул через губу. Но кто я для него - мужик, фраер, скобарь. А он - в законе. И за него люди вот скажут. А мне идти к прокурору завтра. С чем?
-Ладно, как вывернулся, что сделал?
-Я к Руфику обратился. Это сосед мой по диспансеру, холодный сапожник, его будка напротив операционной, я ему оттуда знаки подаю, и он колодку поднимает - меня приветствует. Я у него в авторитете.
-И что Руфик?
-Он просто дело решил: он этого Молчанова по фене припозорил, устыдил его (блатному ли до кума ходить?), и тот взял назад свое заявление, и прокурор был доволен, что эту головную боль у него забрали. А с доктором Молчановой я отдельно поговорил, выяснили мы все обстоятельства и коррекцию навели -pro domo sua *.
-Да-да,- согласился директор,- профессор в пенсне на этой фене вряд ли выкрутит. Пожалуй, мы тут сильнее.
* В доме своем, не выходя за его пределы (лат.)
Он улыбнулся, осведомился как бы невзначай:
-Так что же нам - выдать съезду международному в духе этого базара, и персонально, чтоб из нашего ларька?
Так. Разминка закончена. Усталости и маски сброшены. Наконец-то мы добрались до самих себя. Пора начать. И я думаю уже конкретно - в цель. Что-то словами наружу, где-то образами внутри себя, но Сидоренко слышит и то и другое. Идею бы нащупать и воплотить в лучших традициях покойного Городецкого, но из собственного опыта, что опирается на иссеченные наши ягодицы и спины.
О чем же они болят? По застарелым рубцам свеженабитые, они сами по себе летописи-скрижали. И вот что написано, точнее, высечено на них: сначала была Цифра, затем Слово, потом было Дело... такого рода...
Свободное копирование
