Осенью все мы опять переехали в Москву. Но на этот раз мы не отвезли дедушку в его кабинет на Планерной улице, и я положила его на мою кровать, а себе поставила такую же кровать напротив. Так я могла наблюдать за родным отцом непрестанно, потому что его болезненное состояние требовало присмотра день и ночь. А ночи пошли длинные-предлинные, так как в пять часов вечера становилось уже темно и светлело только около девяти утра. Прежде внучата озаряли нашу стариковскую жизнь своими играми и шумом, так что скучать нам с батюшкой не приходилось. Но теперь мы внуков к себе почти не пускали, потому что больной прадедушка не выносил детского гама.
Он почти весь день спал или находился в каком-то забытьи. Мы берегли его покой. Но вот наступали мучительные часы принятия пищи. За час до еды я должна была давать дедушке столовую ложку алмагеля (белой густой жидкости, которая способствовала пищеварению). Нескоро и любимые щи стали вызывать боль, так что ничего, кроме жидкой манной каши и размоченного белого хлеба, дедушка кушать уже не мог. Он стонал, если засыпал, а если сна не было, он жаловался на нестерпимую боль в желудке. Тогда я давала отцу таблетку болеутоляющего (сначала атропина), от которого он засыпал. Однако, скоро я пожаловалась врачу, что атропин вызывает нежелательные побочные явления: проснувшись, дед начинал заговариваться, просить у меня невозможного... В общем, я к ужасу своему обнаружила, что папочка мой от атропина теряет рассудок. Еще бы! Я узнала, что атропин — это белена, растение, от которого люди становятся помешанными. Даже есть присловье: «Что с тобой? Белены, что ли, объелся?». Врач сказала мне: «Я так и предполагала, что долго Николай Евграфович на этом лекарстве не продержится. Что ж, выпишу другое».
Так начали нам менять один наркотик на другой, и так до самой смерти моего бедного папочки. Мне казалось, что я будто отраву ему даю: успокаиваю боль, но вызываю безумный бред. Не стала я больше любимой дочерью, но превратилась в строгую, неумолимую гувернантку. Мне пришлось отобрать у дедушки перочинный нож, ножницы, лекарства — словом, все, чем он привык сам пользоваться, а теперь мог себе повредить. «Одни часики да нательный крест она мне оставила», — жаловался дедушка внуку Коленьке. Он ежедневно по вечерам посещал дедушку, ухаживал за ним, как самая нежная сиделка, утешал больного. Коленька говорил мне:
— Мамочка, ты не спорь с дедушкой, соглашайся с ним, потерпи, дорогая...
Я же отвечала сыну:
— Тебе хорошо соглашаться, ты уйдешь к себе, а дедушка с меня спрашивает, на тебя мне указывает, что ты его желания поддерживаешь. А мне тяжело ему постоянно врать, обманывать отца родного. Ведь он был для меня всю жизнь самым близким, как духовник мне был.
Как-то Николай Евграфович сказал:
— Достань со шкафа мои дневники, где описано мое посещение Англии, я хочу все перечитать. Ну, я в спор с ним:
— Ты, папочка, за границей никогда не бывал, и дневников твоих у меня нет...
— Что ж, я тебя обманываю? — спрашивает отец.
Подобные споры с родным отцом у меня происходили часто, после чего я выходила из себя. Он уже лежал, не поднимая головы, но продолжал просить у меня свои книги, которые собирался раздавать посетителям, как он это делал до болезни. В общем, я дошла до того, что как-то мне самой вызывали «неотложку», потому что давление поднялось у меня до гипертонического криза.
Свободное копирование
