Скажу несколько слов о тех, с кем меня связывала очень крепкая дружба. О Пауле я уже многое рассказал, когда описывая нашу жизнь в лагере, с Марком Галлаем мы были знакомы со студенческих времен. Потом он и я перебрались в Москву, он стал летчиком-испытателем, я занимался космосом, мы не вели совместных работ, просто дружили, ходили друг к другу в гости, это была чисто семейственная дружба, не производственная. Нас связывало прошлое и настоящее. Он интересный человек, хорошие книги пишет. Никак не могу написать «был», «писал»… В молодости Марк блистал остроумием, весельем, иной раз мы с ним с упоением трепались обо всем на свете.
В течение всей моей жизни меня, в основной, сопровождали старые ленинградские студенческие приятели. Разошлись мы только с Савкой Щедровицким: когда меня посадили, он всячески пытался от меня отгородиться, потому что я был его самым близким старинным другом. Даже когда в каких-то организациях встал вопрос, что хорошо бы вызволить Раушенбаха из лагеря, Савка заявил: «Вообще-то говоря, не забывайте, что Раушенбах немец». Присутствовавший при этом Галлай страшно обозлился, достал свой партбилет и сказал: «Я за него ручаюсь!» История эта получила огласку, и мы стали держаться от Савки подальше. Совсем порвать я с ним не смог, слишком многое нас связывало, но когда встречались, он чувствовал себя виноватым, не в своей тарелке, мне тоже было неуютно. Как-то мы попытались устроить встречу ленинградских друзей в ресторане — кроме меня и Савки пришли Игорь Костенко и Марк Галлай, нам хотелось отпраздновать свою ленинградскую сущность, общность, однако ничего из этого не получилось. Посидели, поговорили, но душу не согрели. Видимо, сказалось то, что в свое время Савка повел себя не слишком хорошо, и все об этом знали. Пусть небольшое, но предательство.
Теперь их никого нет в живых, земля им пухом. Из многих друзей осталось две-три семьи, с которыми мы поддерживаем теплые отношения: приятельница Веры Михайловны еще с университетских времен и одна славная супружеская пара: она — доктор исторических наук, он — доктор психологии. Познакомились лет десять назад в Переделкине и встречаемся главным образом благодаря их активности и звонкам: «Мы соскучились…» В основном моя жизнь сейчас ограничивается семейным кругом. Рядом со мной самый верный друг — жена, рядом со мной дочери, их семьи, внуки. Рядом со мной соплеменники, которые хлопотали за меня во время болезни. Когда-то я возглавляя Международный союз российских немцев — они-то, мои старые коллеги, и добились того, что немецкий Красный Крест на свои деньги пригласил меня на лечение в Германию, в Ганновер. И поскольку я не мог ехать один, в приглашении было добавлено: «…и сопровождающая персона». В качестве сопровождающей персоны я назвал дочь Веру, потому что Оксана и внучка Кнопка уже подолгу жили в Германии и знали ее, Вера же не бывала никогда, а я считал, что все мои дети должны побывать на родине предков. Вера может свободно объясняться на улице или в магазине, может спросить дорогу или купить что-нибудь на рынке, но вести беседу, запросто болтать, сидя в чьей-то гостиной, ей не под силу — язык она знает ограниченно.
Поскольку приглашала меня немецкая сторона, летели мы не самолетом «Аэрофлота», а «Люфтганза», что имело свои преимущества — больше порядка и комфортабельнее. Пересадку на Ганновер делали во Франкфурте, международной центре воздушных сообщений, где меня должны были встречать, однако встречали как-то бестолково, не держали никакой палки с плакатиком, как это принято, когда приезжающего не знают в лицо, и я «потерялся». Несколько раз проходил мимо нужной группы людей, но не увидел никакого опознавательного знака и решил, что у встречающих что-то не в порядке с головой.
Положение создалось пиковое: нас никто не встретил, Вера стоит с чемоданами, я — рядом с ней в качестве дополнительного «чемодана», куда идти, не знаем. Наконец по громкой связи объявляют: «Профессор такой-то здесь?» Здесь, но ему не говорят, куда идти! Хромая, я добрался до дежурного администратора, тот тоже ничего не понимает, разводит руками. Короче говоря, когда нас нашли, мы уже опоздали на свой рейс на Ганновер, и нас отправили следующим самолетом. В Ганновере я позвонил по телефону в санаторий, мне сказали взять такси, ехать по такому-то адресу — это довольно далеко от города, километров тридцать, — а таксисту передать, что, когда мы приедем в санаторий, он должен подойти к директору, там ему оплатят расходы. Надо сказать, что такой конец на такси в Германии дорогое удовольствие, стоит марок восемьдесят, но поскольку там обманывать не принято, шофер беспрекословно посадил нас в машину, привез и пошел к директору за деньгами. Меня поселили в хороший однокомнатный номер, Веру тоже в отдельную комнату, в соседнем здании. Так мы и открыли сезон.
Пройдя все необходимые формальности, я погрузился в процедуры: день лечебная гимнастика, день плавание, массаж, электролечение и прочее. Никаких отрицательных впечатлений, просто скучно. Я беседовал с такими же, как я, пациентами, на темы актуальные и неактуальные, мы обменивались ощущениями, однако результата особого не было, я не чувствовал глобальною изменения в моем состоянии, но почувствовал разницу во многих второстепенных вещах, пусть не существенную, но положительную. Возможно, там следовало провести не один, а три месяца, поскольку процессы восстановления идут очень медленно и требуют времени. Но я даже не заикался о продлении лечения, потому что Верочке пора было возвращаться в Москву, а остаться без нее я боялся — мне одному не выдержать обратного перелета, пересадки, да еще с двумя чемоданами.
Всего за несколько дней до отъезда мы обнаружили поблизости от санатория пивную, куда и стали захаживать, жалея, что набрели на нее не с самого начала. Пивная на немецкий лад — это место, куда люди приходят не напиться, а отдохнуть и получить удовольствие. Мы садились не в помещении, а в садике, Вера приносила кружки со светлым пивом, которое она очень любит, и мы не торопясь его посасывали. Вера настоящая ценительница этого напитка, а я, хоть и люблю пиво, но не могу понять, хорошее оно или плохое. Дочка как знаток объясняла мне разницу, утверждая, что мы поглощаем прекрасное пиво. Она меня учила пить пиво, а я ее учил немецкому языку.
Конечно, захоти я продолжить лечение, врачи бы не возражали, им все равно, лишь бы за меня платили, а немецкий Красный Крест, я думаю, раскошелился бы по моей просьбе. Но время поджимало, и мы собрались в обратный путь. Выписывая меня, лечащий врач сочинил целое послание, озаглавленное «Русскому врачу», где были изложены заключение и рекомендации немецких врачей. В медицинских терминах я не разбираюсь, но для левой ступни мне сделали там специальный фиксатор, и теперь я могу ходить довольно-таки полноценно.
Свободное копирование
