Глава 9
В мае девяносто седьмого года меня выписали из больницы в весьма разрушенном состоянии. Сказалось все сразу — две подряд полостные операции, два продолжительных наркоза, мышечная атрофия. Я, незадолго до операции свободно передвигающийся но всему миру, ездящий в любые командировки, занимающийся спортом, незаурядный лыжник и ходок — как правило, старался преодолевать любые расстояния на «своих двоих», а не на ведомственной машине, — почувствовал свой возраст. Меня охватила апатия — не мог ни двигаться, ни работать, очень резко похудел, сидел, уставившись в одну точку, опустив голову на руки. И все.
Нормальный вес постепенно восстановился, жена откармливала меня, как Ламме Гудзак гуся в «Тиле Уленшпигеле» — пальцем запихивая ему орехи в глотку. Но что касается вкуса к жизни…
За меня принялись современные знахари — не могла же семья смотреть, как я медленно схожу на нет. И вот меня окружили целой серией пробирок с заговоренными снадобьями, одна — для ног, другая — для рук, третья — для головы. В зависимости от того, какая у больного хвороба, в какую-то из пробирок суют электрод, утверждая, что это увеличивает информацию. А потом снадобья принимают по каплям. Так что если я не умер во время операций, то уж теперь наверняка мог сказать, от чего придет мой конец. Однако, как известно, болящий поверит во все, только бы ему полегчало. Уж не знаю, знахари мне помогли или сказалась моя природная закваска, но я все-таки стал медленно оживать, хотя ходил, одной рукой держась за жену, другой — опираясь на палочку.
Следующий этап излечения — иглоукалывание. Появился симпатичный иглоукалыватель, который занялся моим исцелением, а заодно взял поносить мой парик, на время, конечно. Парик прислали из Парижа по моей просьбе, мы отдали его театральному парикмахеру, и он подстриг его в соответствии с моим обликом. Парик оказался замечательный, кудрявый, седой, и я в нем бесподобно красив. А попросил я его прислать потому, что зимой в нашей церкви — а самый близкий от нас храм Троицкий, от Оптиной пустыни, — мне трудно стоять службу с открытой плешью. Шляпу надеть, как известно, нельзя, а париком я могу защитить свою лысину законно. Парик так меняет внешность, что когда я пришел однажды в нем навестить в больнице Веру Михайловну — она лежала с инфарктом, — подошел к ее постели, окликнул, то она уставилась на меня с неподдельным ужасом, совершенно не узнала! Эту историю мы рассказали иглоукалывателю, такому же лысому, как я, и он попросил: «Одолжите на один день, Борис Викторович, хочу прийти в нем на работу, интересно, узнают меня мои сотрудники или нет?» Так я до сих пор и пребываю без парика, и не могу пойти в церковь в морозы.
Иглоукалывание, если его делает настоящий специалист, может принести пользу, и я думаю, что оно в какой-то мере тоже способствовало восстановлению моего здоровья: я повеселел, стал, как выражается моя жена, нести всякую чепуху, напевать разные мотивы, например, песенку середины прошлого века, предел, так сказать, тогдашнего остроумия: «Сочинитель сочинял, а в углу сундук стоял, сочинитель не видал, спотыкнулся и упал, и штаны себе порвал…» Это был признак некоего душевного подъема. Все мои песенки и словечки, которые я иной раз бормочу, как заведенный, — например, «я хочу, чтоб к штыку приравняли перо» и прочее в том же духе, — совершенно машинально, но это свидетельствует о хорошем расположении духа, — домашние воспринимали терпеливо и снисходительно, потому что, собственно говоря, кроме них мне не на ком упражнять свое остроумие. Друзей у меня мало, да и тех почти уже не осталось, умерли. Надо сказать, я в душе очень большой нелюдим, хотя внешне вполне контактный человек. Мне мало кто нужен, а ведь с друзьями надо постоянно общаться, и в молодости мы воевали с супругой — она-то человек очень общительный, — постоянно возникали разногласия, когда нас куда-то приглашали в гости! Только она меня с трудом уговорит, как я тут же ставлю ей условие: «Уйдем в девять часов». — «Ну что такое в девять, это же детское время!» А я не могу оставаться дольше. Во-первых, мне скучно, во-вторых, я привык ложиться спать не позже одиннадцати. И вот представляете, сидим мы у кого-нибудь из знакомых вечером, и часам к девяти глаза у меня делаются совершенно красными, как у кролика. Не оттого, что ярость во мне бушует, а оттого, что я изо всех сил стараюсь не заснуть. В конце концов приходится уходить, когда веселье в полном разгаре. Мне просто необходимо спать мои восемь часов «с хвостиком» — девять для меня уже много. Есть люди, которым вполне хватает пяти-шести часов сна. У меня на этот счет возникла даже некая теория: такое малое количество сна объясняется тем, что у них диаметр сосудов головного мозга чуть больше, чем у тех, кому в среднем необходимо восемь часов сна в сутки, и поэтому кровь быстрее вымывает все шлаки. Такой счастливец поспит часов пять и встает бодрым, поскольку у него крови в мозг поступает в два раза больше, чем у меня. Если у него очищается все быстрее, зачем ему спать больше-то? Я же медленно освобождаюсь от шлаков, и когда не высыпаюсь, то на следующий день не работаю, просто не могу работать. Я имею в виду стоящую работу — читать или письмо написать я, конечно, смогу, но по-настоящему работать не получается. Такова моя теория, не знаю, какие научные мнения существуют по этому поводу. Поэтому в гости мы ходим редко, а близких друзей у меня на сегодняшний день не много, нет Игоря Костенко, Володи Штоколова, Марка Галлая, Пауля Риккерта — товарищей детства, молодости, зрелых лет, тех, кто были рядом всю мою жизнь. Сейчас ко мне очень многие относятся хорошо, но близких друзей мне уже не завести, возраст не тот. И это не потому, что я берегу себя, а просто нет потребности, мне интересно с самим собой, интереснее, чем с другими. Наверное, мне бы еще встретились любопытные люди, но ведь они, как правило, друг с другом общаются потому, что одному скучно, я же никогда в жизни не скучаю. А посторонним кажется, что во мне есть некая занудность.
Сохранились у меня очень немногочисленные родственники. Двоюродные братья по линии матери, дети моего дяди, жили сначала в Эстонии, а потом в Германии. К сожалению, в последние годы все они умерли. Когда мое имя стало мелькать в прессе после рассекречивания, нашлись очень дальние родственники и со стороны отца, присылали мне письма, обнаружился и сводный брат Феликс, который живет в районе Херсона, вся его близкая родня уехала в Германию, а он по-прежнему крестьянствует на Украине и довольно активно переписывается с моей сестрой, Карин Викторовной Миклухо-Маклай.
Свободное копирование
