С моей точки зрения, Ленин был революционером, который, придя к власти, конечно, кого-то зажимал, прижимал, но такого бессмысленного избиения, какое устроил Сталин в тридцать седьмом году, не устроил бы никогда. Это мое личное мнение. Может быть, я ошибаюсь. Ленин все-таки был жестоким человеком, что вызывалось политической обстановкой и его местом в структуре власти; сейчас все мы получили доступ к документам, свидетельствующим о его весьма крутых решениях. Но он не мог быть, по-моему, таким извергом, как Сталин; у Джугашвили, пришедшего к власти и даже еще не пришедшего, вылезла какая-то специфическая национальная черта, осложненная не совсем нормальной психикой. Я не специалист по этим делам, но его восточная, кавказская жестокость, жестокость особого рода, вряд ли была свойственна Ленину. Недаром Мандельштам писал: «Мы живем, под собою не чуя страны…», и дальше помню:
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет.
Как подкову, дарит за указом указ —
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него — то малина
И широкая грудь осетина.
Это и есть сочетание национальной жестокости и психической сдвинутости. Куда было деваться человеку, который учился в семинарии и которому некуда было идти, некуда податься, кроме как в революцию? Вряд ли его всерьез занимала мысль, есть Бог или нет. Вряд ли он хотел стать священником, но семинария тогда была для него единственным способом получить образование, поскольку он не мог пойти учиться в университет.
И смотрите, как интересно получается: у одного не было иного пути, кроме как в революцию, потому что его брат — цареубийца, казненный государственный преступник, хотя сам Ленин мог стать талантливым адвокатом; у другого не было иного пути, как поступить в семинарию, писать какие-то квелые стишки, потом пойти в революцию с «черного хода», начинать с грабежей, которыми были знамениты эсеры, большевики меньше. Вырисовывается очень любопытная картина с оттенком криминальности, как сейчас бы выразились. Но оценка поведения зависит от того, чем все кончилось. То есть одно и то же действие может оцениваться и как положительное, и как отрицательное — объективного понятия нет. Не помню, кто из англичан написал по этому поводу: «Мятеж не может кончиться удачей. В противной случае его зовут иначе!» Вот это и надо иметь и виду, когда мы занимаемся политикой.
Парадокс вот в чем — один из наших вождей был сатрап, другой — расстрельщик, помешанный на заговорах, остальные — просто жестокие люди, но страна-то раздиралась: ужасы, аресты, доносы, все это так, и одновременно события мирового масштаба: величайшие достижения в области науки, техники, перелет через Северный полюс. Какое сложное время — и плюсы, и минусы; и плюсы очень яркие, и минусы очень яркие. Сейчас наши головотяпы по пропаганде видят и хотят описывать только негативное, не замечая ничего позитивного. Дураки они или подлецы, не знаю, пусть сами выбирают, что им больше подходит. Не бывает только минусов. Мы жили в сложное время, в котором переплелось много хорошего и много плохого, как, собственно говоря, во всяком времени. Сейчас не лучше — тоже есть очень много хорошего и очень много плохого: современная продажность, например, когда все можно купить, просто ужасает. Тогда этого не было. Придут новые идеологи лет через тридцать и будут топтать наше время, как мы топчем время пятидесятилетней давности. Да, был белый террор и в ответ на него последовал красный террор. Начали-то белые, в одном приказе бросившие призыв: «Пленных не брать!» Красные считали, что у них замечательные лозунги, народ пойдет за ними, им жестокость не нужна, однако красным пришлось отвечать на белый террор, что было неизбежно, поэтому не надо сейчас восклицать: «Ах, какой ужас, Дзержинский такое делал!» Да, делал, делал во имя сохранения власти, как во имя сохранения власти обстреливали недавно наших депутатов. Дзержинский лишь отвечал на белый террор, оставаясь бессребреником, он организовывая детские дома, покончил с беспризорностью, детской преступностью, восстанавливал в стране железные дороги. Снесли хороший памятник ему — с моей точки зрения, поступок мелкий.
Свободное копирование
