У нас во все времена имели место гонения на интеллигенцию, правда с поправкой — не на интеллигенцию вообще, а на часть ее. Потому что думающая часть общества не всякий раз говорила то, что угодно начальству, и разного рода бунтари, как правило, шли из рядов интеллигенции. Я не имею в виду булавинское или пугачевское восстания, там другие корни; свойством интеллигенции было не такое яркое сопротивление властям, но всегда несогласие с ними, что и вызывало подозрительность с их стороны. Ведь в России и раньше, и сейчас существовала диктатура, как правило, диктатура личности, реже — какой-то группы людей. Мы привыкли генетически, что у нас есть царь, раньше его называли «хозяин земли русской», и я не удивлюсь, если в своих кругах так сейчас называют Ельцина. Интеллигенция, которая видит, что происходит в стране, с этим не согласна, поэтому она всегда была и будет под подозрением. По-другому с оппозицией нельзя.
Я об этом знаю не со стороны. В начале тридцатых годов, после убийства Кирова, были организованы массовые репрессии, особенно в Ленинграде. Само собой, сажали в тюрьму, кого-то, может быть, и за дело, не хочу в этом сейчас разбираться, но, помимо всего прочего, решили очистить Ленинград, Москву, Харьков от потенциальных врагов, от социально чуждых элементов, как тогда выражались. Потенциальными врагами считались крупные дворяне, бывшие капиталисты и промышленники, священнослужители, кроме тех, которые несли реальную службу в храмах, и так далее, можно составить целый список. Интересно, что священников, служивших в церкви, не трогали, поскольку формально у нас провозглашалась свобода вероисповедания, но бывшие священники рассматривались как потенциальные враги. Такие вот «тонкости». И начались массовые высылки, о которых много что может рассказать старшее поколение.
В те годы я учился в институте, жил бедно, и один из знакомых моего друга, член обкома партии, ведающий этими высылками, предложил поработать у них в комиссии за бесплатную еду в Смольном… А для меня это было вопросом выживания. Признаюсь сегодня, спустя столько лет после описываемых событий, что таких шикарных борщей, как тогда в Смольном, я больше в жизни не ел! Заведующая тамошней столовой и одна из членов нашей комиссии были приятельницами, поэтому нас кормили так, что до сих пор помню. Еда, да еще бесплатный проезд по городу — и все это нищему студенту! — и привлекли меня тогда к этой работе.
Люди, которых высылали, вели себя по-разному: многие уезжали безропотно, а многие считали, что с ними поступают несправедливо, и подавали соответствующие заявления, писали, как правило, в Москву, в правительство. Чтобы не гонять сотрудников и тех, кто писал, из Ленинграда в Москву и обратно, в Питере организовали отделение московской комиссии, в котором я и служил техническим работником: регистрировал приходящих, записывая имя, отчество, фамилию и направляя к определенному столу, где разбиралось дело. Волей-неволей я за всем этим наблюдал и должен сказать, что высылки, с сегодняшней точки зрения, были полным безобразием. Абсолютно ни в чем не виновных людей ни за что высылали из родного города.
Регистрируя приходящих, я по необходимости с ними разговаривал, вникал в их судьбы, и у меня сложилось впечатление, что все это — бессмысленная жестокость. Иногда, по мере своих сил, я даже пытался им помочь, иной раз удавалось, потому что я знал: рассматривают дела три «тройки», и среди них есть либеральная. Когда я видел, что человеку чем-то можно помочь, то посылал его к либеральной «тройке».
Грустные воспоминания. Кажется, наше правительство, Сталин не могли допустить, чтобы народ хоть короткое время находился не в напряжении. Тридцать седьмой, аресты, никто не гарантирован, что его не посадят. Сорок первый — война, сажают меня, на фронте плохо, мы отступаем, СМЕРШ, расстрелы без суда и следствия. Кончилась война, возникло дело врачей-вредителей, началась борьба с космополитами… И Ленин, и Сталин все время что-то меняли и ломали. Сталин отнюдь не был глупцом, не зря Уинстон Черчилль, выступая в палате общин, сказал о нем: «Сталин был величайшим, не имеющим себе равных в мире диктатором, который принял Россию с сохой и оставил ее оснащенной атомным оружием. Нет! Что бы ни говорили о нем, таких история и народы не забывают…» Мы его и не забываем, туго нам пришлось при нем. Ленин был умнее Сталина, и он, наверное, наломал бы меньше дров, чем Сталин, но это если бы… «Если бы» — не способ оценки истории. Нельзя говорить: если бы не тот царь, а другой. История не рассматривает ситуации с позиции «если бы». Сослагательное наклонение в ней неуместно.
Свободное копирование
