У меня есть одна особенность, странное свойство — работа окончена, и я от нее отошел, уже нацелен на что-то другое, но вновь возвращаюсь к своим книгам. Есть люди, которые, написав, не читают свои труды, я как раз наоборот, беру и читаю, это мне нравится, хотя отмечаю, что вот здесь можно было бы сделать по-другому, но не делаю. У каждого пишущего это происходит на свой лад… Я вообще люблю писать книги, получаю удовольствие от работы, мне просто приятно заниматься этим делом. Потом я заметил, что когда занимаешься чем-то в одной области и тебе кажется — ты уже все в ней знаешь, то, работая над книгой по этой теме, обнаруживаешь, что знаешь вовсе не все. Книга идет логически от начала до конца, а я, работая в какой-то области, знаю, к примеру, начало, потом, пропустив что-то, знаю еще какой-то фрагмент, опять нечто пропускаю, снова нащупываю, но все подряд не знаю. В книге же надо писать одно за другим, и я невольно изучаю, восполняю и создаю то, чего до этого не знал и не стал бы делать, если бы не книга. Такая вот сложная зависимость.
Только после того, как книга написана, возникает чувство, что наконец-то сам все понял, что-то выстраивается, что-то становится логичней, как говорится, ложится «в строку». Может быть, это индивидуальная особенность, а может — общее правило, не берусь судить. Но как все-таки заманчиво: положить на стол стопку чистых листов бумаги, открыть окно на втором этаже дачи — видны деревья, тишина, птички всякие чирикают, на первом этаже слышны чьи-то голоса и писк детей, моих внуков, бабушкины строгие слова… Но я на это не обращаю внимания, это как бы необходимый фон, я сижу и пишу под пение птичек. Самые мои приятные мгновения…
В общей сложности у меня вышло книг тридцать, да еще дополненные и переработанные издания, закрытые, само собой. И больше ста статейных работ. Сразу оговорюсь: никакого архива у меня нет и не было. Сработало то, что я был в ГУЛАГе: ничего нельзя оставлять, никаких документов, писем, записей, потом их обязательно кто-нибудь истолкует не так, как надо. Напишешь, например, кому-нибудь в письме: «Помнишь, как мы с тобой ходили по лесу?»— и сразу: «А зачем вы ходили в лес, о чем говорили?»… И пошла писать губерния! У меня выработалась четкая гулаговская привычка все уничтожать, ничего не оставлять следователю. Понимаю, что никто меня сейчас арестовывать не будет, но ничего не могу поделать — привык, так сложилось, себя не переделаешь, да и незачем. Никогда не забуду, какую зловещую роль сыграли архивы в жизни людей, с которыми я встречался в заключении…
Желание написать книгу возникает как-то необъяснимо. Есть такие книги, которые я пишу, когда набрался необходимый материал, и здесь я поступаю так, как, может быть, более толковые, чем я, люди не поступают: фигурально выражаясь, как бы заставляю себя заняться «уборкой в квартире», разобрать и систематизировать скопившийся материал. Это требует известной силы воли, иначе невозможно работать дальше. То есть я обладаю какой-то суммой знаний и чувствую, что мне хочется все это собрать воедино, освободив от лишнего, потому что замыслы исчезают, а книга остается.
Есть книги, которые я написал на основе серии статей — открытых и закрытых; перечитывая их, я думаю: а что если все это дело забыть и написать сначала, коротко и ясно? Когда появляется такое желание, то я прежде всего выясняю, где книгу можно издать и можно ли издать вообще, иначе это не имеет смысла. Работая над такой книгой, я большого удовольствия не получаю, потому что иду по уже знакомым местам и мне скучно, ничего нет нового. Читатели, правда, этого еще не знают, но мне неинтересно ковыряться, и я пишу без восторга, хотя должен сказать, что и это не совсем так, потому что когда сидишь над собранный материалом, какими-то его кусками, и начинаешь их склеивать, а они не склеиваются, оказывается, не хватает то одного, то другого, я вынужден дополнять — и это уже творческая работа, она захватывает, хотя и тяжелая. Но вот необъяснимая потребность «очистить углы», чувство, что материал пропадает и мне жалко, что я перестал им заниматься, что мне хочется не то чтобы оставить его в вечности, в бесконечности, — это бессмысленно! — но для самого себя привести в порядок, собрать, «причесать» и в таком виде сохранить — вот эта потребность и это чувство заставляют меня сесть за книгу. «…Ибо без дыхания слова не сохраняется ничего на свете», — как сказал Томас Манн. В каком-то смысле это банальность, но хорошо сформулировано.
Трудно, не сползая в банальность, сказать и о том, что вообще значили и значат книги в моей жизни. В детстве чтение мое было случайным, я читал что попало, что находил у приятелей, например, прочитал всего Луи Буссенара и Луи Жаколио — ничего не помню, кроме бесконечных приключений, но фамилии этих двух писателей в памяти застряли. Романы Жорж Санд казались для меня тогда слишком серьезной литературой, я читал то, что не требовало усилий, приложения к «Ниве» или к каким-то другим журналам, выписывавшиеся родителями моих товарищей по школе. Грубо говоря, не гонялся за особыми книжками, а читал, что попадалось под руку. Книги тогда было очень трудно достать, шел непрерывный обмен — я у кого-то брал, брали мои немногочисленные книги, возвращали, не возвращали. Случайно у нас в доме оказалось полное собрание Тургенева, поэтому я его прочел рано. Романы его мне не очень нравились, казались скучными, а повести и рассказы я читал с удовольствием. Гоголя, кроме «Мертвых душ» и «Вечеров на хуторе близ Диканьки», у нас в доме не было, и я перечитывая без конца эти произведения. Пушкина знал всего и многое наизусть.
Свободное копирование
