Постскриптум - 48

Надо сказать в виде отступления, что я всегда болею за слабую команду. Сочувствие слабой команде и взяло верх в моем первоначальном отношении к православию. Всем известно, что после первых космических запусков происходили регулярные приемы в Кремле, на самом высокой уровне. Это потом запуски стали повседневностью, а тогда они праздновались необычайно торжественно, державно, приглашались и представители всех существующих в нашей стране конфессий.

Я обратил внимание, что столик, за которым становились наши пастыри (а приемы проходили а lа fourchette), находился как бы в «санитарной зоне», и никто не переступал невидимой черты, ограничивающей эту зону. Священники оставались как бы в сфере отчуждения, в стерильном одиночестве, наши партийные боссы, генералы и разные высокопоставленные персоны боялись подойти к ним, оказаться в сомнительной ситуации. Пожалуй, именно из чувства протеста — невыносимо стыдно видеть такую невоспитанность! — я пересекал границу «санитарной зоны» и беседовал со священнослужителями. Таким образом я вступил в контакт с православной церковью, а так как я уже увлекался живописью, в частности иконописью, работая над книгой об иконах и не хотел, чтобы она была богословски безграмотной, я попросил, чтобы меня познакомили с ректором Духовной академии и он помог мне консультациями…

Это одна линия. Другая связана с празднованием 1000-летия крещения Руси. В ожидании юбилея я с интересом ждал появления в печати каких-либо статей на эту тему. К своему удивлению, не нашел ничего, кроме серии поразительно глупых атеистических опусов в «Комсомольской правде», авторы которых (несмотря на свои ученые звания) демонстрировали явную некомпетентность. Естественно, хотелось прочитать в прессе достойную отповедь, но все гуманитарии молчали. И я, опять в одиночестве, как в свое время в Кремле, пересек невидимую границу и опубликовал в журнале «Коммунист» (это было ох как нелегко) за год до юбилея статью, смысл которой звучал примерно так: «Слава Богу, что нас в свое время крестили!» Ее появление вызвало скандал в стане воинствующих атеистов, она была несколько раз перепечатана в нашей стране, опубликована во многих других странах, и я очень радовался ее неожиданно большому влиянию на складывающееся общественное мнение. Появление в печати такой статьи еще более сблизило меня с Церковью.

Следующим этапом стала ликвидация элементарной богословской безграмотности, прежде всего в изучении иконописи. В результате и появились мои работы о Троице и по некоторым вопросам богословия иконопочитания. Но все это вовсе не означало, что во мне проснулся, скажем, «ген религиозности», наоборот, я таким геном, к сожалению, не обладаю, как, впрочем, и геном художника или искусствоведа, хотя успешно занимаюсь изучением искусства. Может быть, его отсутствие в чем-то мне помогает: так легче оставаться беспристрастным.

До последнего времени я был крещен на немецкий лад, то есть не православный, а родился и живу в православной стране. Но главное — не в этом. Вопрос о вере — вопрос очень сложный, и однозначно ответить на него нельзя, у каждого свое мнение. В девяносто восьмом году я, например, принял православное крещение, понимая, что теперь, в положенный срок, меня похоронят как положено, по церковному обряду, ведь у нас в России нет гугенотской церкви. Религия всегда иррациональна по своей природе, поэтому ее нельзя рационально объяснить, истолковать, но мне кажется, раз я живу в России, то не могу быть отрезан от православной Церкви. Крещенный на немецкий лад я был невольно от нее отрезан. Если хочешь принимать участие, пусть самое легкое, в религиозной жизни, нужно принадлежать к той конфессии, которая представлена в стране твоего проживания. Все-таки православие имеет огромные преимущества по сравнению с гугенотством, я этого не знал до сих пор, но теперь понимаю, оно лучше. Та религия более обыденно-домашне-кухонная, а православная религия более высокая, огромная, золоченая. Я, может быть, по-дурацки определяю разницу, но таково мое восприятие. Это несоизмеримые вещи.

Религия, с моей точки зрения, нечто адресующееся к той части души, которая не занимается рациональными делами. Богословие — рациональная наука, поэтому им может заниматься и атеист, скажем, искусствовед, — пожалуйста. А я говорю о вере, о настоящей вере. Протестантская религия возникла как противоположность католической, в протестантизме наиболее левацкие позиции занимали как раз кальвинисты, гугеноты, люди моей детской конфессии. Они были более решительными антикатоликами, если так можно выразиться, и в свое время свели религию к тому, что первоначально им даже не нужен был священник. Потом священниками у кальвинистов стали люди, которые окончили соответствующее учебное заведение — университет, к примеру, — но не богословскую академию По идее пастырем у них может быть любой человек, даже все по очереди. Но на самом деле требовались глубокие знания, и поэтому священство постепенно становилось профессией, а первоначально это была очень демократичная религия, олицетворяющая резкий разрыв с католицизмом, с его иерархами, папами, кардиналами, с его пышностью барокко.

В младенчестве я не выбирал религию, какая она ни есть — она моя. Сейчас же я принимал религию не как ребенок, а сознательно. Перешел в православие не только потому, что в России нет гугенотских храмов, но и потому, что считаю православие ближе к истине, то есть ближе к древней Церкви, которая создавалась апостолами. И поэтому если хочешь предлежать древней Церкви, по возможности более древней, то, пожалуй, православная к ней наиболее близка, ближе католической. Если хочешь быть по возможности близким к первоначальному христианству апостолов, то, с моей точки зрения, может быть и ошибочной, надо идти по линии православия.

И обрядовая сторона, если иметь в виду церковную службу, у православных самая впечатляющая, самая красивая. Я бывал за границей и в протестантских, и в католических храмах, и мне кажется, что православие, со многих точек зрения, лучше всех других конфессий: и эмоционально, и по внешним проявлениям — богослужению, пению и прочему. Единственное, чего у православия нет, даже Флоренский об этом жалеет, так это органа. Многоголосие в какой-то мере его заменяет, но все-таки по-настоящему орган ничем заменить нельзя, и какое бы прекрасное ни было пение, оно все-таки только пение. А если следовать Священному Писанию, то в нем нет требования ограничиться пением, там всегда есть указание, что при отправлении службы используется инструмент. Есть даже прямые цитаты на этот счет, и поэтому использование инструментов в церкви не является отходом от канонов, наоборот.

Отсутствие в православной церкви инструментальной музыки сильно ее обеднило, потому что инструментальная музыка имеет очевидные преимущества, орган — удивительный инструмент по силе воздействия на человека. И если вы откроете Псалтырь, то там перед некоторыми псалмами есть указания регенту, в частности отмечается, какие музыкальные инструменты должны использоваться, вести мелодию. То есть даже в Псалтыре, в канонической тексте, упоминается об инструментах. Правда, там называется и музыкальное орудие шошан, но что такое шошан, никто не знает. Я пытался найти — безуспешно. Наверное, какой-нибудь историк музыки знает о нем.

Приняв православие, я не считаю это изменой Господу, потому что Господь един. Просто я из одной христианской конфессии перешел в другую, познал таинство крещения, которого как таинства нет у протестантов. Но внешняя сторона религии не играет для меня такой существенной роли, правда, икон у нас в доме много, а при крещении мне подарили икону Казанской Божьей Матери современной школы письма. Теоретически я теперь должен быть прихожанином своей ближайшей церкви, когда основательно стану на ноги после операции, но почему-то у меня нет внутреннего желания быть прихожанином, хотя я и люблю бывать в церкви. Быть прихожанином — это значит быть хорошо знакомым со священником и активно участвовать в жизни прихода — вот этого мне и не хочется, не знаю, почему. Мне кажется, что религия должна быть все-таки чем-то для себя. С другой стороны, Христос сказал: там где двое, трое соберутся во имя Мое, там и Я среди вас; то есть если я в одиночестве, Христос ко мне не придет, а если нас несколько человек собралось для молитвы, то Христос будет присутствовать среди нас незримо. Он разрешает — молитесь в одиночку, но подчеркивает, что когда собираются трое (по-моему, Он сказал «трое соберутся во имя Мое»), то Он будет среди них; не говорит, что если один будет молиться, то Он тоже к нему придет. Так в Священном Писании.

Когда я в свое время наивно удивлялся, зачем вообще посещать церковь, если я могу молиться и в одиночку, мне указали это место в Евангелии, слова Христа, что Он придет к тем, кто соберется во имя Его. Это оправдывает смысл совместной молитвы, она становится действенной, когда люди собираются купно. Церковь существует как собрание, собор верующих.