Любовь к истории я чувствовал всегда, особенно к древней. Много ездил, в основном по древним русский городам, но ездил по-своему, потому что наши так называемые экскурсии — это все что угодно, только не то, что надо. Совершают, скажем, экскурсанты поездку на пароходе по маршруту Москва—Астрахань, выходят по пути в разных городах, едут в автобусах к одному храму, к другому, к третьему… Я считаю, что для любопытствующего обывателя — в дурном смысле слова — этого достаточно. Но и он ничего не поймет из такой экскурсии. Для того чтобы все прочувствовать, надо в этом городе пожить, видеть храмы ежедневно — и утром, и вечером, и в хорошую, и в плохую погоду; надо погрузиться в эту среду, надо ходить по этим улицам. Тогда вживаешься и начинаешь понимать.
Я даже в Кижах, хотя это было запрещено, получил разрешение пожить неделю, чтобы напитаться их сущностью. А когда привозят группу на полтора часа, все на бегу, человек ничего не воспринимает, но потом говорит: «Я был в Кижах! Я был там, я был сям!» Всяческие круизы по заграницам вызывают у меня только улыбку: посетим Рим, посетим Венецию, посетим Стамбул…
И когда я ездил по древним русским городам, мы с женой договаривались так: в этом году живем там или тут. Приезжали, останавливались в гостинице или еще где-нибудь и принимались бродить по городу до бесконечности. И вдруг начиналось что-то такое, что не передается словами, начиналось чувство памятника. Гостиные дворы и дома вдруг становились другими, по-особому воспринимались, когда живешь рядом с ними, по-особому воспринимались и храмы.
Может быть, поэтому проблемы, связанные с пространственными построениями в изобразительной искусстве, со зрительный восприятием, я стал применять прежде всего к иконам. Там больше всего непонятного. Ну, к примеру, в древнерусской и византийской живописи царствует странная «обратная перспектива», которая кажется абсолютно алогичной, противоречащей очевидный правилам, известным сегодня всем и подтвержденным практикой фотографии. Неужели это результат неумения, как писали многие? Почему вообще художники пишут так, а не иначе? Какие-то странные, дикие вещи — имеют ли они рациональные корни или все совершенно нерационально? Я пытался найти рациональные корни. Для этого пришлось учесть работу не только глаза, но и мозга при зрительной восприятии. А это в свою очередь потребовало математического описания работы мозга. Оказалось, что обратная перспектива и многие другие странности совершенно естественны и даже неизбежны.
Первая моя книга «Пространственные построения в древнерусской живописи» вышла в 1975 году, вторая, включающая уже примеры из мировой живописи, — в 1980-м. Строгий математический анализ выявил, что никогда не существовала и не была разработана научная система перспективы, адекватно передающая геометрические характеристики изображаемого пространства на плоскости картины без каких-либо условностей и искажений. Это получило окончательное математическое обоснование в третьей книге, 1986 года издания, где дана общая теория перспективы. Четвертая, «Геометрия картины и зрительное восприятие», в которой я счел возможным и целесообразным изложить вопросы, не имеющие прямого отношения к учению о перспективе, но без которых понять историю изобразительного искусства невозможно, вышла в 1994 году.
Меня не привлекли в живописи проблемы светотени или колористики, то есть, конечно, меня это интересует, но не как специалиста, я просто не имею для этого нужных данных, а дилетантства не признаю. Все предельно ясно: для восприятия художественного произведения необходимо обладать известным талантом, которым обладают художники и люди, тонко чувствующие искусство. Этот талант внелогического характера, логикой тут ничего не возьмешь. У меня же развита логическая часть мозга, а та, которая занимается внелогическим восприятием мира, явно отстает. Поэтому, скажем, хороший искусствовед, искусствовед от Бога, смотрит и видит то, чего я не вижу. Он может отличить хорошую картину от плохой, а я не могу. Эта способность получать информацию на внелогическом пути иногда называется вкусом. Искусствовед видит и что-то чувствует, а я этого часто почти не чувствую, то есть удовольствие от созерцания картины получаю, но получаю не так, как художник или музыкант, которые от Бога. Они получают истинное наслаждение.
В молодости я часто бывал в филармонии, случалось, что музыка меня захватывала совершенно, но очень редко. Для настоящего ценителя музыки это нормальное состояние, а для меня — исключение. И если эта внелогическая часть мозга, к моему великому сожалению, у меня представлена слабо, то не надо туда и лезть. Я с интересом читаю, что пишут разные тонкие ценители искусства, но, честно говоря, не всегда их понимаю, хотя весь словесный ряд мне понятен. Они мыслят образами и пытаются передать их словами, а у меня образное восприятие мира подавлено логическим восприятием. Если угодно, они пытаются передать словами то, что словами передать невозможно.
Есть разные способы восприятия мира. Леонардо да Винчи мог и то, и другое, он одинаково чувствовал и искусство, и точные науки, был математиком и механиком, а кроме того, крупным художником. Или Гете с его естествоиспытательскими трактатами «Опыт о метаморфозе растений», «Учение о цвете» — многие считают, что если бы он ничего не создал как поэт, то остался бы в истории как ученый. Мало кто знает, что он был крупный натуралистом, обычно помнят, что он «Фауста» написал… Так что есть люди, которые могут и одно, и другое, — я в этом смысле явно не тяну. Может быть, я предпочел бы второе, но вынужден заниматься логическими построениями в живописи, потому что заниматься другим просто не в состоянии. Ничего не поделаешь…
Иконы, да и классическую живопись, во многом основанную на евангельских сюжетах, нельзя понять, не занимаясь богословием, — это вполне естественно. И я занялся богословием. У меня вышло несколько работ в этой области, а первый доклад на эту тему я сделал на церковной конференции еще до празднования 1000-летия крещения Руси. Последние мои работы посвящены Троице. Публикации в периодике на эту тему зацепили внимание многих читателей, статьи заметили, на них откликнулись, причем откликнулись по-разному. Одни — как бы повторяя за Дидро: «Сделайте так, чтобы я дотронулся до Бога рукой», другие — скептически относясь к существованию Высших сил, третьи — восторженно подхватывая мои идеи.
Свободное копирование
