Работа у Королева полностью меня поглотила, мы занимались делами, которыми до нас никто не занимался, поэтому не имели никакого накопленного опыта, и нельзя сказать, выше или ниже моих возможностей была открывшаяся передо мной перспектива. Обычные понятия для этого не годились, поскольку не существовало нормального уровня и нельзя было понять, как надо на самом деле. Просто работали, как получалось. Могу — не могу, мне это в голову не приходило, я считал, что все под силу.
Каждый день из центра Москвы я добирался в Лихоборы — район нынешнего Коптевского рынка, но чуть дальше, за окружной дорогой. Ехал трамваем, и вместе с пешим путем дорога занимала больше часа — обычное по московским меркам время. По характеру работы члены нашего коллектива не были связаны очень тесно, каждый занимался своей темой, вернее, они были родственными подтемами одного крупного замысла. Не знаю, как определить точнее, но работали мы все-таки каждый в одиночку, хотя общая большая тема была — ракетная тема.
В отличие от провинции, в Москве всегда имелись связи с крупными московскими научными центрами — университетом, ЦАГИ. Если требовалось провести какой-нибудь эксперимент в ЦАГИ, то я отправлялся туда и месяц трудился по нашей теме на их установках, на их трубах. Или заказывая какое-нибудь исследование университетскому сотруднику — с отдельными сотрудниками мы смыкались, то есть не впрямую с университетом, а косвенно. Некоторые темы поручали разработать группе сотрудников университета, но это было до меня, когда я пришел к Королеву, мы это дело прикрыли: взяв отчеты, я убедился, что платим деньги, мягко говоря, жуликам. К примеру, в университете нашли иностранный источник, переведенный на русский язык, и просто все «сдули» с него, заменив слово «самолет» словом «ракета». Литературы такого рода было тогда очень немного, я успевал все прочитывать и поймал их на плагиате: они слегка причесывали текст, слегка наводили, как говорится, косметику, но, по существу, их работы ничего нового не давали в смысле ракетной техники.
Не скажу, что на фирме Королева тогда сложился особо сильный коллектив. Все что-нибудь «тянули», каждый свое, но блеска не было и до посадки Королева, и после его посадки. При нем работа двигалась его энергией и его указаниями, двигалось все и после него, потому что, когда работает коллектив, исчезновение одного человека мало что меняет. Работа продолжалась, пока тему не закрыли «сверху», и тогда мы стали разрабатывать другую тему.
Вообще я привык работать сам по себе, в науке это и нормально, и ненормально. Нормально, если в этой области больше никто не работает, и ненормально, если в ней работают многие; и вот если работают многие, а я плыву сам по себе, так нельзя. Если же ты работаешь один, то на других смотреть нечего. Не только я работал самостоятельно, другие тоже, каждый по своей части ради одного результата. Всегда обменивались мнениями, многое обсуждали, без конца разговаривали, но не было такого, что похожей темой кто-то занимается в другом месте, и мы собираемся и проводим конференцию. По нашей тематике к таким формам работы стали прибегать позже.
Генерировали все, каждый в меру своих сил, но, конечно, работа была рутинная — я имею в виду себя. Всякий успех радовал, случались и неудачи, это же эксперименты, да еще какие, со взрывоопасными элементами. Мы были государственной организацией с государственным планом, с военной приемкой, работали в основной на всяких испытательных стендах, где все проверялось. Проводились и испытательные пуски на полигоне в Софрино. Не знаю, существует ли этот испытательный полигон сейчас. Приезжали, ставили установку, садились в укрытие, запускали ее, она срабатывала или не срабатывала. А потом начинались разборки. На этапе до сорок первого года, пожалуй, было больше неудач, «правильных» неудач, шла отработка. Сначала наше министерство называлась министерством оборонной промышленности, потом оно поделилось и выделило министерство боеприпасов. Я был в то время рядовым инженером, не суперзасекреченным, но о своей работе ни с женой, ни с соседями не беседовал. И позже, когда летел на запуск, говорил, что еду в командировку, семья никогда ничего не знала, и мне сильно влетало от моей половины за то, что она узнает обо всем от жен других сотрудников. Значит, там пробалтывались. А я рассуждал так: проще ничего не говорить, чем запоминать, что соврал и что не соврал, а то заврешься. Если нельзя говорить правду, лучше не врать. И я предпочитая просто молчать.
Друзья и тогда считали меня очень спокойным человеком, я действительно никогда не воздевал рук к небу, не сокрушался, не возмущался, был вполне уравновешенным субъектом. Поэтому еще в Ленинградской авиационном институте заслужил прозвище «невозмутимый ариец». Надо сказать, когда я учился, к власти в Германии пришли гитлеровцы, которые считали очень важным арийское происхождение. Понятие ариец тогда означало, во-первых, немец, во-вторых — чистокровный. Благодаря своему происхождению и спокойствию я и заслужил это прозвище. В школе, как я уже говорил, меня называли «Пушка», а в институте — «невозмутимый ариец» и «Бахус» — опять же от Раушенбаха.
Конечно, к Германии у меня было несколько иное чувство, чем к другим зарубежный странам. Но особо меня к ней не тянуло. Чувствовал большую близость, чем, например, к Франции и Англии, просто потому, что теоретически я все-таки происходил оттуда, мой отец учился в Германии и кое-что о ней рассказывал. Несколько лет назад я побывал в Эссене и попытался найти то училище или тот техникум по кожевенному делу, где учился отец, но оказалось, что это заведение расположено не в Эссене, а под Эссеном, в часе езды. Его я так и не нашел, но убедился, что в те годы оно существовало.
Свободное копирование
