К Сергею Павловичу Королеву я попал в тридцать седьмой году, переехав в Москву из Ленинграда. Это не значило, что я поехал работать к Королеву, это также не значило, что я к нему мог попасть на работу вообще, хотя мы и были шапочно с ним знакомы со времени планерных слетов в Крыму. Я уже об этом упоминал. Но в Москве меня рекомендовал ему Федор Генрихович Гласс, цаговский работник, принявший почему-то горячее участие в моей судьбе. Он был у Королева в то время консультантом и знал, что Сергею Павловичу нужен человек, занимающийся проблемами устойчивости, порекомендовал меня и сказал: «Если хотите, можете туда пойти». Конечно, хочу! Так, через Гласса и потом Щетинкова, о котором я уже рассказывал, я и попал к Королеву, стал у него работать, до сих пор у него работаю, хотя Королева уже давно нет в живых. Конечно, выражаясь условно, потому что ничего не менялось. Судьба меня толкала туда-сюда, давала по шее, но сам я в ней ничего не менял: хотел пойти к Королеву и пошел, хотел заниматься авиацией и занялся ею еще в Ленинграде, все складывалось как бы само собой. Если посмотреть, то у меня редкостное везение. С детства, со школьных времен увлекаться Космосом, когда еще ничего не было, — и попасть в самый центр космических исследований! Я считаю, это исключительное везение. И тут мне повезло опять — у Королева оказалось вакантное место, с тех пор я и не ухожу от Королева.
Начиная у него рядовым инженером, собственно, еще студентом, без диплома, который получил только через год, я влился, как говорится, в небольшой коллектив, который в общем, с чертежницами, техниками и копировальщицами, насчитывая человек десять-двенадцать. У Королева я и продолжил тему проблем устойчивости.
Сергей Павлович был лет на десять старше меня, человек эмоциональный и даже грубоватый. Но никакого особого впечатления на меня это не производило, поскольку поводов с ним ругаться у меня не возникало. Тем более что работая я в основном не с ним, а с его заместителем, с которым у меня сложились очень хорошие, теплые отношения. Королев же, по воспоминаниям Марка Лазаревича Галлая, прекрасно понимая разницу наших с ним темпераментов и, несмотря на то, что его, может быть, чем-то даже раздражало мое спокойствие, очень уважал это свойство моего характера, хотя и жаловался тому же Галлаю: «Ничего не могу понять с этим вашим Раушенбахом, я ему что-то толкую, ругаю, а он стоит слушает, как ни в чем не бывало. Этаким христосиком! Хорош ваш друг!»
Он действительно говорил обо мне — «христосик», было у него такое субъективное определение моей персоны. Надо сказать, я тоже понимал его сложную натуру и даже, может быть, раньше, чем окружающие, догадывался, что Королев испытывал уважение и какую-то особую симпатию к сотрудникам (таких насчитывалось немного), которые не приходили в трепет от его начальственного гнева. Королев мог на кого-то накричать, сказать: «Вон из кабинета!», но на меня он ни разу не повысил голос.
Еще в начале нашей совместной деятельности мне поручили ведение работ по крылатой ракете 212 с автоматом стабилизации, причем одним из моментов ее подготовки к летным испытаниям была продувка свободно подвешенной, полностью собранной ракеты с работающим автоматом в аэродинамической трубе ЦАГИ. Таким способом предполагалось в какой-то мере смоделировать условия реального полета и оценить степень согласованности теоретически определенных настроек автомата стабилизации с инерционными и аэродинамическими характеристиками ракеты. Это служит еще одним примером, иллюстрирующим неразрывную связь науки и инженерной практики даже на самых начальных этапах развития ракетной техники. Однако я вспоминаю об этом с совершенно другой целью.
Работы в чужой организации, носящие необычный для нее комплексный характер, всегда сложны, требуют увязки многих служб и сопряжены с преодолением массы мелких, но тем не менее существенных технических и организационных трудностей. Неудивительно, что я и откомандированная со мной в ЦАГИ бригада механиков столкнулись с этим при проведении одного из особенно сложных экспериментов, связанного с киносъемкой колеблющейся в воздушной потоке ракеты.
Сергей Павлович, всегда считавший необходимым лично следить за ходом «узловых экспериментов», приехав в ЦАГИ, мгновенно оценил обстановку и понял, что если все будет продолжаться в том же духе, то эксперимент с киносъемкой скорее всего никогда не осуществится. Он мог обратиться к руководству ЦАГИ или сообщить дополнительный импульс непосредственному исполнителю, то есть мне, и избрал второй вариант, оставив, видимо, про запас посещение руководства ЦАГИ. Королев вовсе не отругал меня, но нашел какие-то точные и впечатляющие слова, из которых я очень четко усвоил свою неполноценность и подсознательно ощутил, что если в ближайшие двадцать четыре часа съемка не состоится, то в Москве произойдет некое стихийное бедствие вроде землетрясения. Полученный импульс оказался настолько велик, что скорость моих передвижений по территории ЦАГИ утроилась, и во мне ненадолго пробудились дремлющие во всяком человеке таланты Остапа Бендера. Когда я через сутки доложил о завершении этапа испытаний, связанного с киносъемкой, Сергей Павлович явно удивился, хотя и старался не показывать этого. Он ограничился сухой констатацией: «Вот видите, когда человек чего-то по-настоящему захочет, он этого всегда добьется». Этот почти анекдотический эпизод вспоминается сейчас по той причине, что хорошо передает одну из особенностей стиля руководства С.П. Королева: ничего не делать за исполнителя, не водить его, как маленького ребенка, за ручку, всячески развивать в своих подчиненных ответственность, самостоятельность, инициативу и стремление выполнять запланированные работы в полном объеме и в самые сжатые сроки.
Свободное копирование
