Я присутствовал практически на всех запусках космонавтов, может быть, не был на последнем, а на все первые обязательно летал на Байконур. Беспрестанно шла работа над новыми и новыми системами, все более совершенными, любой запуск давал новый большой опыт, пищу для размышлений: доводки, улучшение систем, решение неожиданных технических задач… Личная работа с космонавтами… Скажем, я поддерживал очень тесную личную связь с Гагариным до полета и примерно месяц после полета. Когда он слетал в космос, мне как бы уже нечего было с ним делать, за ним пошли другие космонавты, с которыми я так же тщательно работал. И я потерял тесный личный контакт с Гагариным. Конечно, я знал, что он поднимается по ступенькам карьеры, что прибавляется звезд на его плечах, он пополнел, был принят всеми королевскими дворами… Но подробностей не знал, тех подробностей, которые мог услышать только от него. Я наблюдал за ним не со стороны, потому что уже достаточно хорошо его изучил и мог себе представить, что с ним происходит. Некоторые же наблюдали со стороны и обобщали, хотя в таких случаях обобщать не стоит. Конечно, при такой всемирной славе очень трудно не испортиться, это все знают, кроме того, Гагарин прекрасно понимал, что как рабочий космонавт он уже вряд ли будет использован, он стал символом, и это его угнетало, ему было больно, поэтому он одержимо рвался к следующему полету. Скорее всего, его бы не пустили, но он тренировался, формально еще имел данные для дальнейшей работы в космосе.
Сплетен и пересудов вокруг него наплели слишком много, он был настолько на виду, что некоторым, вполне возможно, мозолил глаза. Откуда, например, возник дурацкий миф о том, что он погиб с летчиком Серегиным по пьянке? Это абсолютная чушь. Чтобы он нетрезвый явился на аэродром, велел подать себе самолет и ему разрешили лететь?! Бредни! Состоялся один из многих тренировочных полетов, которые он выполняя регулярно, хотя я лично считаю, что он зря это делал, как первый космонавт мира Гагарин представлял собой некую государственную ценность, реликвию, поэтому я бы перед ним поставил стеклянную витринку с надписью: «Национальное достояние», и никаких экспериментов! Но ему хотелось, хотелось летать, быть летчиком, служить в авиации, и его начальник так считал тоже, конечно, это было неправильно. Размашистый русский нрав в некоторых случаях — неоспоримое достоинство, но в большинстве случаев — недостаток нашего народа.
Представьте себе удалого, молодого, азартного Юрия Гагарина, который счастливым голосом говорит: «Поехали!» — и первым — первым! — летит в космос, а потом, спустя много времени, видит себя в качестве восковой персоны в музее мадам Тюссо — есть в этом что-то отвратительное, чего нормальный человек, мужчина, полный сил, пережить не может, он хочет компенсации. Но всякая научная работа с его стороны была исключена, в армии он занимал пост начальника того-то и того-то, и я думаю, он этот пост вполне оправдывал. Но ему было нужно не это, он хотел полететь еще раз, чтобы быть дважды Героем, чтобы после очередного, предвкушаемого им полета сойти на Землю великим Гагариным… И вот мы потеряли обаятельного парня с чудесной улыбкой, в котором воплотился миф о полете Человека к звездам.
Вспоминаю, как с ним познакомился. Королев отобрал, как я уже говорил, десять космонавтов, с которыми я должен был заниматься, учить их тому, в чем они тогда еще ничего не понимали. Составили обширную программу с большим количеством лекций на разные темы, и, надо сказать, учились они — дай Бог! Занятия проводились серьезные, моя тема называлась «Система управления», и первую группу я вел сам, а потом — и сейчас — космонавтов вели мои сотрудники. Тогда это была штучная работа. Вот я и сблизился с Гагариным, но это ничего не значило, в группе было десять человек, некоторые потом полетели, некоторые — нет, судьбы у них сложились по-разному. Но я его никогда не выделял среди всех других в аудитории.
Потом, когда его выбрали в качестве первого космонавта, мы с ним, естественно, часто встречались на полигоне. Натаскивая его не только я, был разработан мощный курс натаскивания: устройство корабля, устройство одной системы, устройство другой… И кроме того, вечером перед полетом, одиннадцатого апреля — полет состоялся двенадцатого, — Королев, который был гениальным психологом, приказал Феоктистову и мне еще раз проработать с ним полет: у Гагарина не должно было оставаться свободного времени на всякие ненужные раздумья перед запуском. В основном это делал Феоктистов, моя задача заключалась в том, чтобы разобрать с ним еще и еще раз, хотя он все знал прекрасно, аварийные ситуации, которые могли возникнуть, и проверить, как он из них будет выходить с помощью ручного управления.
Все это Гагарин понимал не хуже нас, и когда мы ему объясняли, только улыбался: вот, мол, болваны, твердят одно и то же, а я все это выучил назубок… Он обладая большим личным обаянием и ничего не боялся, плевал он на опасность, такой молодой! Я бы сказал, ему было не страшно, как не страшно альпинистам в горах, и последствия его не волновали.
Волновались мы, когда он летел, следили за полетом, дождались, когда он благополучно сел, и перелетели на место посадки, чтобы посмотреть, как выглядит корабль на земле. А Гагарина уже увезли врачи. На следующий день состоялось заседание знаменитой Государственной комиссии по полету Гагарина, в нем участвовал и я, заслушивали его информацию. Он докладывал в подробностях, ему задавали вопросы, как вел себя тот или иной прибор, удобно ли управлять тем или иным устройством. Короче, обстановка была вполне будничная, несмотря на такой небудничный полет, нас ведь не покидала уверенность, что ничего не случится — так все отлажено, нормально работает, и собачки оставались живы, летавшие до него… Нас интересовали технические детали, а психологическими занимались врачи.
После того как Гагарин отчитался перед Госкомиссией, мы отдали его на растерзание журналистам, и потом я с ним встречался только на разных мероприятиях. Должен сказать, что я замечал — идет некоторое искажение его личности, правда, в очень слабой степени, так мне казалось. Я знал, что его заставляют пить по поводу и без повода, это ведь никогда не проходит безнаказанным. Но встречаясь, мы всегда тепло приветствовали друг друга, улыбались, я с удовольствием смотрел на него, хотя был наслышан, что, с одной стороны, он всех покорил на приеме у английской королевы Елизаветы, где ему пришлось орудовать двадцатью пятью серебряными ножичками и вилочками, а с другой стороны, ему нравилась залихватская атмосфера, создаваемая вокруг него соотечественниками, своими в доску, еще бы, он — герой народа! И позже писали о нем кто во что горазд, в частности, что он (абсолютно пьяный) потребовал самолет для тренировки да еще посадил рядом опытнейшего летчика-испытателя Серегина, поэтому оба погибли в результате такого лихачества. Глупее ничего нельзя было придумать. Они выполнили весь тренировочный комплекс, и когда пошли из пилотажной зоны, то сообщили по радио: задание выполнили, возвращаемся. Им ответили: ждем вас… И в эту минуту они погибли.
Что случилось с самолетом, почему он разбился, до конца не известно, проводились разные исследования, есть разные предположения. По одной из версий, там пролетал большой самолет, не буквально рядом с ними, однако они попали в его «след», и их перевернуло — из-за низкой облачности они не видели, на какой идут высоте, в каком положении самолет. Когда же заметили, что самолет не в том положении, в каком должен быть по отношению к земле, и стали выходить из него, им не хватило двух секунд, и они врезались в землю.
Свободное копирование
