Как складывалась моя жизнь в науке? Я продолжал разработку темы горения. Космических запусков тогда не было, об этом велись чисто теоретические разговоры, которые шли, собственно, с начала века, с Циолковского, но ничего конкретною еще не делалось. То есть я не делал. Работая в области ракетостроения в интересах различных оборонных министерств.
Защитив докторскую, я не думал о дальнейшей научной карьере, скажем, о члене-корреспонденте. Бывал за границей, был вполне выездной, поскольку существовало решение ЦК о том, что можно упоминать имена ученых, работавших в области ракетной техники до войны. Я попал в этот список и спокойно стал выезжать за границу с докладами по ракетам, ракетной технике, ибо занимался этим до войны. Все происходило задолго до пусков первых космических аппаратов, поэтому я ездил по разным открытым научным международным конгрессам, много выступая. К тому времени моя докторская диссертация была опубликована в виде толстенной книги «Вибрационное горение», помню, я ее подарил Королеву, хотя тогда еще у него не работал, он смеялся, что читать не станет, ему это ни к чему. Я мог говорить и писать о горении что угодно, это была открытая тема. Конечно, у меня имелись и другие работы, которые я не публиковал. А кое-что выходило в свет в виде статей, в среднем один раз в год — такая у меня была норма. Обычно они публиковались в той стране, где шел конгресс. И когда начались космические запуски, я все равно имел возможность выезжать за границу с соблюдением нужных правил.
Примерно в пятьдесят четвертом году, уже будучи профессором, уже имея возможность «отрастить пузо», я… все бросил и начал сначала. Занялся новой тогда темой — теорией управления космическими аппаратами. Еще в помине не было никакого спутника, но я знал, что это перспективное направление, с него я начинал до войны, оно меня всегда интересовало. И Келдыш меня поддерживал, хотя моя работа никакого отношения к тематике института не имела. Я как-то сказал Келдышу, что неудобно, мол, проблемами горения я уже не занимаюсь, занимаюсь другим, а он ответил: «Неважно, если что-то получается, надо делать, не надо смотреть — подходит не подходит…» Разработанная тогда нами система позволила сфотографировать обратную сторону Луны, пошли новые заказы, институт с ними уже не справлялся, надо было резко расширяться, а расширяться некуда, площадей нет. И было принято решение перейти к Королеву.
Это не было разрывом с Келдышем. Просто работы, которые я вел, выходили за рамки его института, и Келдыш сам договорился с Королевым (который в нас поверил), что я со своей «командой» — сто человек — перехожу к нему. Тем более тогда уже понадобились многие новые системы управления космическими аппаратами, и оказалось, что наша группа — единственная в стране, всерьез занимающаяся подобными проблемами. Я был нужен Королеву в качестве «главного конструктора» таких систем. У него мы могли значительно развернуться. И в последние годы жизни Сергея Павловича я работая с ним, последние шесть его лет, с шестидесятого по шестьдесят шестой год, находился непосредственно под его началом.
Королёвская фирма в те годы делала боевые ракеты, это считалось главный направлением, а космические запуски — второстепенный. Нагрузки, будущие спутники — все казалось второстепенный для начальства, но не для Королёва. Начальству было совершенно неинтересно — полете ли собаки, ну и черт с ними, с собаками, важно, чтобы получилась боевая ракета. А для Королева это было важнее, поскольку он понимал, что это открывало дорогу для человека в космос. Поэтому он делал так: получая заказ на какую-то боевую ракету, всегда просил — и ему это всегда разрешали — какой-то их процент сделать в варианте «академический». Такому варианту присваивалась буква «А». Предположим, строится что-то военное, не оружие, а спутник-разведчик, что-то в этом духе, и делается его научный вариант. Так вот этот вариант шел под тем же названием, что и военный, но с прибавлением буквы «А» скажем условно, какой-нибудь К-65-А, это я наобум говорю, таких названий в природе не было.
«Академические» варианты Королеву были совершенно не нужны для задания, которое он получал по военной части (а других заданий он и не получал!), но ему они казались принципиально важными и, может быть, даже более интересными, чем боевые ракеты. Таким образом он и добился тех результатов, которые сейчас поражают всех.
Первый спутник представляя собой гражданский вариант военной ракеты, а когда мы создавали межконтинентальную ракету, то знали: если вместо тяжелой боеголовки поставить легкую, она станет спутником. И, в порядке бреда, корабль, на котором летал Гагарин, можно было загрузить взрывчаткой и направить на Пентагон. Но нас это не интересовало, как не интересовали и космические войны, в принципе реальные, но требующие столько денег, что непонятно — стоит ли их тратить на такое бесполезное дело. Нас интересовал Космос в мирных аспектах, в научном смысле, у нас было ощущение, что мы сильнее Природы, может быть, вопреки здравому смыслу, но было. Мы почувствовали, что с Космосом можно делать что угодно, не нам, так следующим поколениям. Тем более что Космос становится очень важной отраслью народного хозяйства, очень прогрессивной во всех отношениях, и я по-прежнему отдаю ему должное.
Свободное копирование
