Постскриптум - 30

Глава 4

Задолго до рождения наших девочек у меня часто спрашивали: вы столько лет женаты, почему у вас нет детей? И я отвечал шутя, что у меня все идет по плану, что в пятидесятом году у нас родятся девочки-близнецы. И когда в пятидесятом году действительно родились девочки и действительно близнецы, на работе не поверили — слишком все походило на розыгрыш, потому что я года два об этом твердил.

Когда в начале сорок восьмого я вернулся из Нижнего Тагила, Вера Михайловна «копала» под Ногинском: она была археологом, специализировалась по эпохе неолита и бронзового века и очень увлекалась своей профессией. В то же время в Москву из Краматорска приехали ее сестры-близнецы, семнадцатилетние красавицы с толстенными косами. Вере Михайловне они приходились сводными, у них была общая мать и разные отцы. Отца Веры Михайловны, Михаила Павловича Иванченко, в ноябре девятнадцатого года расстреляли белые, и сестры родились уже от второго брака матери, они на девять лет моложе моей супруги. В скобках замечу, что вся семья Иванченко была изведена под корень. Оба дяди Веры погибли за то, что сочувствовали большевикам, одного повесили белые на фонарном столбе прямо перед окнами родительского дома, другого, работавшего механиком на судне, изрубили белые офицеры и сожгли в топке. Их сестру Анну расстреляли фашисты в сорок втором году во время оккупации Харькова. О судьбе Якова Павловича рассказывалось мною выше… После свадьбы я говаривал Вере, что когда-нибудь мы заведем себе «Андрюшку», но, увидев ее красавиц-сестер, решил: нет, «Андрюшки» нам не надо, нам надо пару девок! И во время беременности Веры Михайловны мы оба были убеждены, что родятся девочки-близнецы, настолько убеждены, что жена заявила директрисе в ответ на ее напоминание: пора бы закончить диссертацию, — что сначала она уйдет в декретный отпуск. «Да, но только на полгода». — «Нет, вы мне дадите год». — «Почему?» — «У меня будет двойня…» Директриса сняла пенсне и спросила: «Откуда вы знаете?» — «У меня это наследственное».

Так и получилось. Рожать Вера Михайловна поехала к матери, потому что в Москве у нас не было никакой родни, и провожая ее, я бежал за вагоном и показывал на пальцах — двоих. Она и родила — Веру и Оксану, все-таки моя жена «националистка», и с самого начала был уговор, что если родится одна дочь, то будет названа Оксаной, а если две, то вторая получит имя — Вера, в честь своей мамы.

Когда девочки появились на свет, Вера Михайловна дала мне в Москву телеграмму-пароль: «Вези второе одеяло»; приехав с одеялом, я увидел дочерей, для меня они были морковки морковками, только не красные, а беленькие — красными, страшненькими я их не застал.

Оксана родилась первой, считается старшей, была очень слабенькой, да и Вера не отличалась крепостью здоровья; одна весила два двести, вторая — два пятьсот. Совсем доходяги, лежали поперек кровати запеленатые, действительно как две морковки. Отчим, который, по-моему, любил Веру Михайловну больше своих дочерей, с сокрушением сказал: «Та неначе у вас ця дитына вмирае…» Все сделали, чтобы спасти девочку, я был в то время в отпуске, это происходило при мне, я давал свою кровь Оксане, и как только ей сделали первое вливание, пять кубиков, она сразу выпила девяносто граммов молока. И этим ее спасли… Когда я лежал после тринадцатой операции в полной отключке, уже Оксана давала мне свою кровь — это так, к слову…

На Украине девочки с Верой Михайловной пробыли месяца три, а потом все они, вместе с моей тещей, приехали в Москву, на 4-ю Тверскую-Ямскую, в нашу коммуналку. Жили в одной комнате, я часто спал на полу под столом, потому что места не хватало. Есть что вспомнить… При всем этом, конечно, дрожали, потому что я не был прописан, соседи все время доносили, что живет лишний человек, милиционер наведывался, и тогда меня прятали в шкаф. А что было делать? В конце концов терпение у моей супруги лопнуло, и мы сами пошли в милицию, где она сказала какому-то майору: «Хочу, чтобы вы разрешили моему мужу жить у меня, официально он прописан в Подмосковье, но у нас двое детей, близнецы, я в Москве, он в Московской области, сколько можно мучиться?» «А в чем проблема?» — спросил майор. «Как в чем — пятый пункт! Мой муж немец». А в это время наметилось некоторое потепление в отношениях с Германией, начались всякие заигрывания, и майор сказал: «Не вижу в этом проблемы, живите спокойно». И с тех пор все встало на свои места, я уже не сидел в шкафу, и милиционер больше нас не навещал. Он ведь ходил вовсе не потому, что ему хотелось меня проверять, а потому, что ему жаловались соседи, один из которых был редкая сволочь, хотя ничего худого от нас не видел. Ему просто приятно было делать гадости.