Неприятности были все те же, что и до отсидки. Дело в том, что фактически я бежал из ссылки, формально меня не освободили, а изменили пункт поселения — вместо Урала назначили Рыбинск, потому что там располагался крупный авиационно-моторостроительный завод, где работали заключенные. Но в глазах НКВД я по-прежнему был ссыльный и, таким образом, оставался бы в Рыбинске именно в этом же положении. Наше предприятие, мои друзья писали всякие письма в разные места, в частности, активно хлопотал Евгений Сергеевич Щетинков, и в своих письмах они меня перехвалили. Ну, в НКВД и подумали, зачем же такого толкового человека отдавать, оставим себе. У нас в Рыбинске есть шарага, где работают и заключенные, и вольнонаемные, запустим его в этот город, там у него будет свободная жизнь, снимет квартиру, жена может приехать — пожалуйста, свободный человек. Однако мне опять повезло: Рыбинск недавно переименовали в Щербаков, но ни я, ни сотрудники НКВД в Тагиле не знали, где этот Щербаков, и поэтому решили отправить меня в Москву, а из Москвы получить направление в Щербаков, ведь в столице должны знать, где этот таинственный город. Но когда я приехал в Москву, меня перехватил Келдыш.
Таким образом, я нарушил все предписания, что грозило мне высылкой, но совершенно случайно, сам того не зная, сделал гениальный психологический ход. Я не стал прописываться в Москве, а попытался прописаться в Подмосковье, мне в этом содействовали старые друзья-ракетчики, но меня и туда не прописывали, и я, по своей обычной системе, пошел жаловаться дальше, областному начальству. Написал заявление, приложив ходатайство от Академии артиллерийских наук, где работая мой друг Юрий Александрович Победоносцев, заместитель председателя академии. Он подписывал разные мои слезные письма, и куда только я с ними не ездил — никакого толку.
И вот тут-то я, сам того не зная, и сделал гениальный ход. Почему гениальный? Потому что я его не придумал, а получился он как бы по наитию свыше. Я зашел к начальнику паспортного стола Московской области, у которого в приемной сидел народ в тулупах и кацавейках, явно колхозники, тоже пытавшиеся прописаться из других областей поближе к Москве, им всем отказывали, потому что эта высокая инстанция только отказывала, и мне, конечно, отказали тоже. Какой-то лейтенант сказал: «Мы вас прописать не можем». — «А есть кто-нибудь выше вас?» — «Есть, мой начальник, но он тоже ничего не может». — «А где он?» — «А вон его комната, он там сидит». — «Я пойду к нему». — «Пожалуйста, идите». Я пошел к этому начальнику и в дверях сказал ту самую ключевую фразу, которая все решила, но я тогда этого не понимал и очень смущенно произнес: «Простите, я пришел по дурацкому делу, все равно вы мне ничем помочь не можете, но я просто решил пройти по всем инстанциям. Меня не прописывают, вы, конечно, тоже не сможете меня прописать…» — и прочее в том же духе. Он посмотрел мои документы и спросил: «А можно письмо, которое вы принесли, написать вот таким образом?» — «Конечно, можно!» — «Ну сделайте и приходите снова». В академии написали письмо так, как он продиктовал, и начальник распорядился: «Оставьте у меня и приходите в понедельник». Теперь он сам должен был докладывать, поскольку идти выше по инстанциям он меня пустить не мог, но ему не хотелось выглядеть в моих глазах человеком, который ничего не в состоянии решить. Если бы я зашел к нему просто так, не сказав ключевых слов «я знаю, что вы мне ничем помочь не можете», что вы, мол, бессильны, он бы мне не помог, но именно этой фразой я и спровоцировал его в хорошей смысле этого слова, не подозревая, что сказанное окажется провокацией. И он почувствовал, что если не сделает то, о чем его просят, то какой же он начальник и вообще, кто он такой? Так я получил областную прописку.
Прописала меня в своей комнатке, в «углу», одна женщина. Мы договорились, что я ей буду платить, но жить не буду, это устраивало нас обоих; договорились также, что обо всех повестках, которые придут на мое имя, она будет сообщать по телефону в Москву, и я уехал к Вере Михайловне в коммуналку. Но когда меня вызывали в военкомат или еще куда-нибудь, я всегда появлялся вовремя. Такая двойная жизнь — Подмосковье липовое и настоящее мое пребывание и работа в Москве.
С жилплощадью тогда было очень трудно, но со временем я получил ордер на одну комнату, потому что у Веры Михайловны была уже своя. Ордер я получил от института Келдыша, который назывался то Институт № 3, то Институт № 1, то Институт тепловых процессов и так далее, но все это были названия одного учреждения, который раньше назывался реактивный НИИ. Я сидел в том же здании, в той же комнате, на том же стуле, менялись только названия и штампы в трудовой книжке. Келдыш одно время был начальником института, потом — научным руководителем института, его тоже именовали по-разному.
Официально я вернулся в Москву в сорок восьмой году: в сорок пятом — конец войны, в сорок шестой — сорок седьмом — лагерное поселение, в сорок восьмой — Москва. Причем работа моя на Москву не прерывалась, и когда я приехал, мне ничего не надо было начинать, надо было только продолжать. Теперь я снова ходил на работу в институт, откуда меня забрали в сорок втором и куда я присылал свои отчеты из лагеря. Королев после освобождения из лагеря в этот институт уже не вернулся, а стал работать в другом месте. Институтом руководил Мстислав Всеволодович Келдыш, известный в то время под загадочный названием «Главный теоретик». Мне опять повезло: Келдыш был выдающимся ученым, порядочным, очень хорошим человеком, мягким в отношениях с людьми, но железным в работе, и я счастлив, что много лет, лет десять наверное, работал с ним. Это было интересно и приятно. Всегда приятно работать с людьми, которые думают не о каких-то своих мелких делишках, а о Деле. Келдыш был человеком, который думал о Деле.
Жизнь пошла своим чередом.
Свободное копирование
