Остановились мы в Москве в Успенском переулке. Если вы идете мимо Ленкома к Садовому кольцу, то первый переулок направо — Успенский. Там, в центре столицы, году в двадцать четвертом — двадцать пятом какие-то нэпманы построили себе дом на четыре семьи с большим размахом, чего только душа ни пожелала, с мраморными ваннами. Вот как они свою жизнь устраивали! Так что нечего нам сейчас удивляться на наших «новых русских». Все уже было.
Потом, когда нэп кончился, всех выгнали, дом заняли партийные деятели, и эта квартира, в частности, досталась сестре Якова Свердлова. Прекрасный небольшой особняк, парадная из переулка, черный ход. Сейчас там какое-то посольство. Квартира располагалась на втором этаже, один вход был прямо в кухню с лестницы, для прислуги, другой — господский. Первая комната из прихожей направо была наша, дальше шла еще одна большая комната с камином, смежной комнатой и вход в кухню, а за ней в ванную, за которой находилась небольшая комнатка. То есть по сути было три комнаты, потому что большая с камином считалась проходной. Свою мы снимали, а когда Софью Михайловну выселили (и не только из квартиры), то вторую дали какой-то многодетной семье — двенадцать детей! — а в третью, восемнадцать метров, вселили позже Веру Михайловну, мою будущую жену.
И вот мы с Савкой, два молодых оболтуса, поселились в Москве, в прекрасных апартаментах, Савка устроился в Центральный аэрогидродинамический институт (ЦАГИ), он заранее об этом договорился, имея что-то вроде направления, а у меня не было ничего. Я тоже хотел пойти в ЦАГИ, но там не оказалось вакантного места, сказали, ожидается месяца через два. Не так-то легко было и в те времена устроиться на работу.
Мне все это не очень понравилось — ждать долго и неизвестно, чем еще я там буду заниматься, то есть специальность-то была ясна, а конкретная область деятельности туманна. Но у меня оказалось много знакомых в Москве по планерным слетам в Крыму, они приняли участие в моей судьбе и посоветовали пойти к Королеву, которому как раз нужен человек, понимающий, что такое устойчивость полета. У меня к тому времени как раз появились в печати пустяковые статьи по устойчивости. Там я действительно написал пустяки, но это неважно, формально было видно, что я в этом разбираюсь. И Королев меня взял, такая вот штука.
Сначала я встретился с его заместителем, Щетинковым, который и решал вопросы, брать или не брать на работу. Королев этими вопросами не занимался. Щетинков пригласил меня домой, «прощупал», поговорили по работе, и он сказал: «Пожалуйста, приходите в институт». После этого меня оформили. Положили оклад — пятьсот пятьдесят рублей, по-моему, по тем временам очень мало. Цены за мою жизнь столько раз менялись, столько раз менялись деньги, что я уже не помню, что можно было купить на мой тогдашний оклад, помню только, что это была очень небольшая сумма, но во всяком случае ее хватало на еду. Жили мы в те годы с Савкой в складчину, коммуной, у нас все считалось общим, но в принципе Савка был более обеспеченный, потому что отец у него, как я уже говорил, профессор, а у меня мать — кто? У Савки было все-таки тыловое обеспечение.
С Королевым я раньше встречался на слетах в Крыму. Может быть, он меня и узнал, когда я пришел в Институт № 3 (так тогда назывался институт, который располагался в Ховрине), в его отдел — а Королев занимался крылатыми ракетами, — но положение у него было ерундовое — он всего-навсего заведовал отделом, состоящим, когда я там появился, из него, его заместителя и четырех инженеров.
В Москве, кстати, жил еще один мой знакомый по слетам, Саша Борин — человек, безусловно, талантливый, который окончил всего лишь музыкальную школу, то есть не имел даже настоящего среднего образования, только специальное музыкальное, но работая инженером в ЦАГИ и писал статьи по аэродинамике, «открыл» некую теоретическую закономерность в планерном деле, а я, независимо от него, в Ленинграде, в это же примерно время «открыл» то же самое. Когда мы с ним встретились, он мне говорит: «А ты знаешь, что если А — А, то…» — и я подхватываю: «Знаю, это будет Б — Б!» У него отвисла челюсть, и мы после этого стали с ним вечными друзьями. Иногда, помню, соберемся у него на Каланчевке, поставим бутылку сухого вина — водку мы не пили, — поговорим о том, о сем. Но я не очень с ним сближался, потому что у него уже была компания, которая мне активно не нравилась. Считаю, что это была компания зазнавшихся типов, рассуждавших о литературе, о музыке, читавших с завываниями какие-то стихи, в основном свои.
Один раз мы с Верой Михайловной посетили это сборище, и я понял, что больше никогда в жизни туда не пойду. Их потом всех пересажали, но не из-за того, что они завывали, а просто один в этой компании оказался профессиональным доносчиком и доложил, что они ведут антисоветские разговоры. Никаких антисоветских разговоров, конечно, не велось, наверное, кто-то из них мог ляпнуть, что, мол, бегал по магазинам два дня, хотел что-нибудь купить, но нигде достать невозможно, черт знает что такое! Кроме того, стихи, которые они читали, были сугубо упадническими, что для того времени было совершенно противопоказано, а мы с Верой Михайловной — нормальные и здоровые молодые люди, нам все это как-то не нравилось, больше мы с ними не встречались, и, похоже, судьба опять меня уберегла.
Свободное копирование
