Поступив в институт, и не просто в институт, а в авиационный, я, конечно, был доволен, испытывая интерес, учился с рвением и энтузиазмом. Сейчас-то я знаю, что институт был слабенький, а тогда этого не знал и все силы вкладывая в учебу, первое дело жизни. Вторым делом стал планеризм, в который меня вовлек мой друг Игорь Костенко, сейчас он уже умер. Он был, так сказать, заводилой, а я — на подхвате, но то, что мы начали, было уже не учебой, мы строили, пока планеры.
Занятия в институте шли своим чередом, и кроме буквальной учебы у меня была учеба творческая, требовавшая и опыта, и соображения. Надо было, строя планеры, делать расчеты на прочность, надо было обладать знаниями, которые мы получали не на первом, а на третьем курсе. И мы уже не только строили, но испытывали наши планеры, ездили в Крым, там на них летали настоящие летчики, а мы смотрели и мотали себе на ус, как говорится.
Традиционным местом для испытаний планеров — а первые Всесоюзные испытания состоялись в двадцать втором году — был Коктебель, где есть подходящие холмы, с которых можно планировать; туда съезжались и конструкторы, и летчики, и планеристы, и целый месяц длился этот радостный цирк. Планеры отправлялись независимо от нас, а мы ехали в поезде, на третьей полке. В Коктебеле существовали в то время «дача Юнга» и «дача Адриано»; «Адриано» — более шикарная дача, и мне не оказали чести там останавливаться, а на «даче Юнга» я получал койку и был счастлив. Курортный сезон практически уже кончался, в сентябре-октябре становилось холодновато, но мы купались утром и вечером. Народу на пляже собиралось совсем немного, кроме того, мы приходили туда в то время, когда пляжники уже уходили, а все дневное время мы проводили в горах. Особенно интересно было купаться вечером, потому что вода светилась и переливалась от движения огоньками, плывешь, как в пламени; сначала мне это казалось странным, а потом я привык, узнав о природе этого свечения — морских микроорганизмах.
Пили вино, местное, кислое, на массандровские вина денег, разумеется, у нас не хватало. И питались очень скромно в обычной столовой. Жили мы на свой счет, командировочные если и отпускались, кажется Осоавиахимом, то мизерные, но я укладывался в бюджет, семью — мать и сестру — не обирал. Не мог же я просить на подобные поездки семейные деньги, которые мать зарабатывала с таким трудом.
Не имея образования, мать после смерти отца пошла работать на низкооплачиваемую должность в аналитическую лабораторию знаменитой ленинградской обкомовской больницы имени Свердлова. Оклад был смехотворный, но работать приходилось ради получения продовольственных карточек. А чтобы наше питание было более нормальным, она еще после работы бегала давать уроки, учила всяких оболтусов немецкому языку.
Ей было трудно, уставала она ужасно, вытаскивая нас, только ей мы с сестрой должны быть благодарны за то, что получили образование и встали на ноги. Самое ужасное, что потом она мне со смехом рассказывала, как у нее учились ребята, грубо говоря, из моего класса, и, когда в школе задавали сочинение на тему, скажем, Вильгельм Телль, ей приходилось трем ученикам из одного класса писать три разных — разных! — сочинения на эту тему. Три разных Вильгельма Телля! Чтобы никто не смог сказать, что они друг у друга списывают. Тогда мне казалось, что все это пустяки, я многого не понимал, но когда понял… Поэтому никогда и никаких семейных денег я не тратил. Это исключалось.
Строительство планеров и их испытания привели к тому, что я опубликовал свою первую статью «Продольная устойчивость бесхвостых самолетов», которую можно считать «научной», — сейчас это слово беру в кавычки, но тогда считал, что она не совсем в кавычках. Опубликовал ее в московском журнале «Самолет», хорошем журнале, не сугубо техническом, а для более широкого круга читателей, но в то же время и не совсем элементарном, не для школьников, не для бабушек. В серьезном журнале. Я долго не мог понять, как могут летать бесхвостые самолеты: хвоста, то есть стабилизатора, нет, как же они не перевернутся, не грохнутся? И когда понял, то пришел в бешеный восторг и написал эту самую первую мою статью.
Студенты второго курса никогда ничего не пишут, и я думаю: зачем мне это понадобилось, ведь то, что я написал, было известно, ничего нового я не открыл. Правда, все это было известно в кругах иностранных, но на русском же языке это не было опубликовано. Я написал две элементарные статьи без применения высшей математики, и тогда они оказались единственными на русской языке по избранной мною теме. Коллектив ученых, который издавал учебники для авиационных институтов, и очень хороший ученый В.С. Пышнов, сейчас уже, к сожалению, покойный, он старше меня поколением, в своей книге об устойчивости самолетов указал: «Смотри статью такого-то». Я был горд! Попал в учебник, и не просто попал, а на меня, на мою работу ссылаются! И кто — тогдашний корифей по этой проблеме.
Мне не было двадцати, а в институтах тогда учились по пять-шесть лет. Учился, скажу без ложной скромности, неплохо, первые два семестра закончил на все пятерки, и мне вручили именные часы: «Отличнику учебы такому-то…», часы, которые носят в кармашке, — по тем временам большую ценность. Какое-то время я их носил, а потом перестал, сейчас они где-то у нас валяются. Но тогда, в тридцатые годы, это было целое событие.
Свободное копирование
