Не скажу, что я был спортивный мальчиком, нормально занимался гимнастикой, в школе маршировал, упражнения выполнял вместе со всеми, но увлекался этим не очень. Любил ходить на лыжах, а вот коньки мне не нравились. Я потом даже купил их и пытался посещать каток, потому что туда таскались все мои школьные друзья, но понял, что это не для меня. Что толку крутиться на одном месте? То ли дело лыжи! Там все меняется — вот холмы, вот дорога идет прямо вперед, а потом вдруг вильнула в сторону. Это замечательно. Идешь, бежишь, катишься под горку или взбираешься на гору с трудом — разве можно сравнить с катком? В лыжах есть перспектива движения.
Признаюсь, что я научился кататься на коньках, когда мне было уже лет сорок, и только ради того, чтобы водить на каток своих дочек. Коньки у меня были самые элементарные, назывались «гаги», и я специально поехал зимой в дом отдыха, прихватив эти коньки, и там учился кататься — ничего, не стеснялся! Все, конечно, удивлялись, что это за старый хрен на коньках ковыляет, главное, учится… Я все это преодолел и повел детей на каток. Они научились гораздо быстрее меня, но и им коньки тоже были не так интересны, как лыжи. Считая себя обязанный как отец повести их на каток, показать, научить, я их научил. А любят они, как и я, лыжи и очень неплохо на них ходят.
Велосипеда своего в детстве я не имел, но научился ездить на чужом, и особых воспоминаний у меня это не вызывает, тем более что ездил-то я не в городе, а только на даче. Дачу мы снимали каждый год, было два излюбленных направления по Финляндской дороге. До революции мы ездили в Куоккала, после революции это превратилось в заграницу, наша ветка кончалась Белоостровом, и тогда мы стали снимать дачу в Парголово, Шувалово, Озерках, а потом в Юкках. Сейчас эти озерные, лесистые места вошли в черту города и, конечно, утратили свою дачную прелесть.
О том, что я, когда вырасту, буду работать в авиации, я знал лет с восьми. Это была не мода, а серьезное решение, принятое благодаря в какой-то мере моему приятелю Борису Иванову, крестнику моего отца, лет на восемь старше меня. Разница в возрасте большая, и это была не дружба, а с моей стороны — преклонение, с его же — покровительство. Я считал, что он верх совершенства на белом свете, а ему нравилось иметь такого вассала, на которого он мог смотреть сверху вниз и воспитывать. Он был очень хорошим, Борис Иванов. Однажды показал мне в большой журнале, кажется, в «Ниве», вышедшей в военное время, году в четырнадцатом-пятнадцатом, снимок английских кораблей, сделанный с английского самолета. Снимали с небольшой высоты, поэтому крупные корабли были хорошо видны, и Борис мне сказал: «Смотри-ка, смотри, все совершенно не страшно. Сфотографировано с самолета, а смотреть не страшно». Меня это так поразило, что зацепилось на всю жизнь, — только летать, только летать! Единственное, что я все-таки сообразил, что просто летать неинтересно, а интересно строить самолеты. И вот после этой фотографии в «Ниве», после слов Бориса Иванова, что «все совершенно не страшно», я пришел в авиацию. Совершенно случайно, в общем-то. Но это первая любовь, самая горячая и вечная.
Свободное копирование
