Ярких событий в школьные годы не происходило, да и не могло происходить, потому что школа каждый год менялась. И самое яркое событие— очередная ее реорганизация. Это было нечто ужасное. Из-за этого я совершенно не усвоил, например, химии, потому что появился преподаватель — «левак», уж не знаю, был ли он искренний «левак», то есть приверженец новой системы, или жулик. Уроки он проводил так: «Учебники перед вами? Откройте страницу такую-то, параграф такой-то». Мы открываем. Причем учебник не на одного, а на пять человек. Садимся в кружок, преподаватель говорит: «Ну, теперь читайте, если что будет непонятно, спрашивайте». Мы сидим голова к голове и, конечно, начинаем рассказывать всякие истории, не заглядывая в книгу. Но, чтобы не влипнуть, время от времени задаем вопросы: «Вот здесь непонятно сказано, что хлор соединяется с чем-то…» Он с важным видом объясняет. «Ах да, теперь понятно…» И опять начинаем болтать. Так проходит урок, в результате которого мы ничего не усвоили. В конце концов «левака» выгнали, дирекция поняла, что никакой он не учитель, появился нормальный учитель-химик, но уже преподавал нам органическую химию, неорганическая «проехала» мимо меня, поэтому я ее не знаю.
Странные истории приключались у нас в школе того времени, но я бы сказал так: в среднем учителя были хорошие, они старались не реагировать на всякие теоретические новшества. Старые дореволюционные учителя учили нас хорошо, и я им очень благодарен по сей день. Особенно выдающейся дамой была преподавательница математики, и математика стала моим любимым предметом, может быть, именно потому, что Ольга Юльевна (видите, до сих пор помню ее имя!) была очень хорошим педагогом. Она умела заставить нас думать самостоятельно, а не просто командовала: дети, помножьте одно на другое и получите третье. Она ставила проблему, которую мы решали всем классом. Одним словом, Ольга Юльевна принадлежала к типу педагогов, старавшихся развить в детях творческое начало. Так что мне в этом смысле повезло.
Гуманитарных предметов тогда не было, а то, что нам преподавали, можно назвать как угодно, только не гуманитарными дисциплинами. Например, для нас даже самого понятия «история» не существовало, вместо истории читались какие-то странные курсы, которые назывались «обществоведение»: все общество делилось на классы, и один класс шел против другого. Считалось неприличным называть Петра I Петром Великим, так как он-де был представителем буржуазно-помещичьего класса, который хотел захватить то-то и то-то и обездолить крестьянство. Именно так нам все и преподносили, блоками. И учебников по истории не было никаких, вот такая нелепая ситуация. В конце концов она стала настолько очевидной, что создали специальную комиссию в ЦК партии по проблеме преподавания истории в школе (я уже к тому времени школу закончил). Комиссия состояла из Сталина, Кирова и кого-то еще. Вот тогда-то и стали учить истории. Но поскольку она столько лет была в загоне, никто ее не знал, а главное, никто не знал, как ее преподавать. К тому времени и вышел учебник, одобренный Сталиным и всей комиссией, учебник для четвертого класса, первый учебник истории в советское время. А дальше сложилась уж совсем комическая ситуация, которую я наблюдал как бы со стороны: единственным источником, цензурно-безупречным, стал учебник для четвертого класса средней школы, поскольку его «благословил» Сталин. По-моему, это был учебник Шестакова. То есть появилась история, но не дальше четвертого класса. Было очень смешно, когда во всяких журнальных статьях по истории России, которые тут же появились, в списке использованной литературы называли учебник для четвертого класса. Существовали, конечно, дореволюционные книги по истории России, но что в них — черт его знает! — а это апробировано самим Сталиным. И вот публикуется статья какого-то крупного ученого или академика по историческим проблемам, а ссылки в ней — на школьный учебник!
Естественные дисциплины, то есть естествознание, ботаника, зоология, у меня шли хорошо. Был юннатом, сажал деревья, животинки какие-то водились у нас, а главное юннатское заведение, Центральный клуб юных натуралистов, располагалось недалеко, в том же квартале, где я жил, поэтому после школы я знал куда пойти. Там стоял аквариум, плавали рыбки, но главное было — треп: трепались с ребятами о рыбках, хомяках, о том, как бы устроиться в экспедицию и поехать куда-нибудь летом, — вот чем мы жили. И в этой среде я не был особо активным, не был и особо пассивный. Как все. Что все делали, то и я делал, не выделялся. Хотя мама считала, что я страшный бездельник, дома не занимаюсь уроками, сочинение пишу перед самым уходом в школу утром, соскочив с постели, в одной рубашке. И когда мама меня ругала за то, что я не занимаюсь дома, я с удивлением отвечал: «Ведь я все это уже слышал на уроке! Раз я вынужден — хочу не хочу — высиживать положенные часы в школе, то нет смысла терять время и не слушать, а потом заниматься еще и дома». Наконец матери это надоело, она пошла в школу и сказала учительнице: «Пожалуйста, спросите сегодня моего Бобку (так меня звали дома), он уроков дома не готовил». Учительница спросила и поставила «отлично». Память у меня тогда была очень хорошая.
Если дома меня называли Бобкой, то в школе приятели звали Пушкой. Почему Пушка? Потому что это естественная трансформация фамилии: Раушенбах — Раушенпушка — Пушка. До сих пор я Пушка, когда встречаюсь с одноклассниками, Пушкой буду для них до конца, потому что так меня «окрестили», говоря современный языком, в третьем классе и до окончания школы иначе не звали. Хотя буквальный перевод моей фамилии на русский язык — «журчащий ручей».
Школьные годы очень интересные, но они проходят как бы бессознательно, бессмысленно, как будто еще не понимаешь, что живешь. А вот потом возникает интерес и оказывается, что самое главное — прошедшие годы, только осознаешь это поздно.
Свободное копирование
