Так вот, в семнадцатом году отец отправил нас в Саратовскую губернию (потом это место стало республикой немцев Поволжья), потому что боялся и беспорядков, и того, что будет голодно. А в Поволжье жили какие-никакие родственники по отцовской линии, и он считал, что мы там пробудем лето, отдохнем и переждем трудное время. Застряли мы там на три года, вернулись в Петроград только в двадцатом.
Смутно помню дорогу на пароходе. Плыли по Волге от Рыбинска до Саратова, а вот как добирались до Рыбинска, этого не помню. На пароходе с нами ехали две женщины лет двадцати-двадцати пяти, они играли со мной, а я их смешил тем, что на вопрос: «Мальчик, сколько тебе лет?» всегда отвечал: «Пять!», потому что это была единственная цифра, которую я знал. На самом деле мне было два с половиной годика, и наши спутницы смеялись надо мной, думая, что в пять лет я еще такой дурачок. Когда выяснился мой истинный возраст, они подарили мне на память двух фарфоровых овечек, которые долго у меня хранились и которыми я много играл.
Из Саратова мы сразу переехали в городок, где родился отец. Раньше он назывался Екатериненштадт, в честь Екатерины II, а неофициальное его название было Баронск, потому что основал этот поселок какой-то швейцарский барон. Естественно, после революции город переименовали в Марксштадт.
В Баронске мы снимали домик и жили там одни. Это была усадьба с двумя домами, маленьким и большим, в большом с кем-то жили хозяева, с кем — не помню, а наш был крошечный, деревянненький, в нем устроились мать, няня, сестра и я. По-моему, там была всего одна комната, в которой мы и прожили все три года.
Вокруг Баронска лежали степи, но я этого тогда не понимал, потому что сам городишко утопал в зелени, окруженный садами, фруктовыми деревьями, и эти зеленые кущи запомнились очень хорошо. Помню и то, как мать одевала меня поприличней, и мы ехали к кому-то из родственников в гости, где можно было рвать сколько угодно яблок. Не знаю, чисто ли немецким было это поселение, по-моему, все-таки смешанным, поскольку там стояли три церкви — православная, католическая и лютеранская, что говорило о достаточном количестве прихожан протестантов, католиков и православных.
Однажды в гостях со мной произошел казус: у кого-то из отцовских родственников собралось много народа. Мы, дети, конечно, играли, а потом вдруг одна из хозяек выносит большой таз, полный пирожков, жаренных в масле, пончиков. У нас они назывались — пышки. «Дети, дети, за пышками!» Дети выстроились в очередь, я, один из самых маленьких, четырехлетний, оказался, конечно, в хвосте. Стою в очереди, жду и думаю: хватит мне или не хватит? Хватит или не хватит? Пожалуй, хватит, хотя в тазу и не так много осталось. А если по второму разу? Вижу, что уже полакомившиеся пышками стали во второй раз к раздаче — тут мне явно не хватит. И я, как говорится, решил взять быка за рога. Когда подошла моя очередь, я сказал: «Тетя, битте, пышка три штука». Но получил я, как все, одну. Так это знаменитое «пышка три штука» приклеилось ко мне навсегда.
В детстве я любил блины и гороховый суп и до сих пор питаю к ним слабость. Это неизменное, любимое на всю жизнь. Сладкое — нет. А гороховый суп, да сваренный со шкварками, с кореечкой!.. Поэтому в мой день рождения мать мне всегда готовила гороховый суп и блины со сметаной, с маслом и с селедкой. Я блаженствовал! И сейчас мы Масленую неделю отмечаем блинами — масленица ведь тоже пост, но не Великий. Во время масленицы нельзя есть мяса, поэтому блины едят с рыбой, с грибами. Это как бы преддверие, люди готовятся к Великому посту. Так что масленица вовсе не обжорная неделя. Я гугенот, поститься мне не надо было, но теперь я стал православный. Недавно окрестился в новую веру, потому что помри я — меня по гугенотскому обряду никто не похоронит, у нас же и церкви такой нет, а по православному отпоют, как полагается.
Сестра моя была во время нашей жизни в Баронске совсем маленькой, не помню, как она появилась на свет и что этому предшествовало, но помню более поздние рассказы матери об этом и о том, что я терпеть не мог свою сестру. Это была ревность. И матери приходилось прятаться от меня, чтобы кормить ребенка, потому что я приходил в неистовство, скандалил, требовал, чтобы прекратили это безобразие. Так рассказывала мать, но сам я смутно помню о своей неприязни к сестре. Потом я к ней привык, как привыкаешь ко всему. Никакой особой любви у нас друг к другу тогда не было, просто росли рядом, как кошка с собакой, живущие в одном доме, — они не ссорятся, а как бы не замечают друг друга.. Играли иногда вместе, но все-таки игры у нас были разные: у сестры кастрюлечки, ей кто-то подарил целый набор, и она все время варила в них что-то воображаемое, а я что-то строил и ломал.
Помню, как однажды обманул сестру: у одной кастрюльки сломалась ручка, и я заявил, что могу починить. Я все-таки был старше, сообразил, как это сделать, постукал, ручка укрепилась, сестра очень обрадовалась, а я ей сказал: теперь ты должна заплатить мне за работу. Она согласилась, и я в качестве платы взял эту самую кастрюльку. Сестра не поняла, что таким образом проиграла все — раньше у нее была кастрюлька без ручки, а в результате моей починки не осталось никакой кастрюльки. Конечно, она все равно потом продолжала играть этой кастрюлькой, но я, как и полагается, взял плату за починку, за свою работу!
Помнится еще знаменитая история с клюквенным киселем, которого нам дали на двоих одну тарелку, чтобы мы ели по очереди, каждый по ложке. Я предложил: нет, давай так, сначала я съем свою половину, а потом ты. Ну, давай. Я провел линию посередине киселя и стал есть свою половину. Линия остается, а снизу кисель растекается. Когда сестра увидела, что тарелка пуста, она завыла от огорчения. Я ее обманул, сожрал весь кисель, но я «честно» брал только со своей стороны.
В Баронске мы жили долго, отец присылал какие-то деньги, насколько я понимаю, но скоро появился закон, что все должны работать, — кто не работает, тот не ест. Это, конечно, была глупость, потому что все домохозяйки оказались перед необходимостью немедленного трудоустройства, а так как они ничего не умели, кроме домашней хозяйственной работы, то моя мама пошла работать в контору, вроде горсовета, где печатала на машинке какие-то бумажки. Конечно, ей пришлось для этого научиться печатать. Помню, как я туда приходил и мне дарили катушки от лент, которые вставляются в машинку, и как я ими играл. Мать проработала там некоторое время формально и говорила, что это чепуха, а не работа, но таким образом она была «трудящаяся». А с нами, между прочим, сидела няня Минна, та самая, с которой мать говорила по-эстонски.
Свободное копирование
