В те годы в стране власть часто менялась, и любая перемена воспринималась моим отцом прежде всего как стрельба. Поэтому в семнадцатом году он увез нас подальше из Петрограда, чтобы не подвергать опасности, в Саратовскую губернию. Мне было два с небольшим года. Нам повезло: во время гражданской войны мы жили на Волге, там, где не было голода, на немецких землях: мой отец оттуда родом. Насколько мне помнится, родители мои ничего в политике не понимали, ими руководило чувство страха за семью, желание нас уберечь. Никогда потом у меня с отцом не возникало никаких разговоров о власти, он, по-моему, совершенно ею не интересовался, но помню его постоянный отрицательный комментарий: «Господи, нет хозяина! Разве можно, чтобы такой хлам валялся на заводе?» Такой была его обязательная реакция на всякий непорядок, он считал, что все катится вниз. Поскольку мы жили на территории завода и, естественно, много раз проходили там, куда никого не пускали, кроме своих, то видели беспорядок, валяющиеся без призора вещи, которые не должны были валяться. Видя такой кавардак на родном предприятии, а не вообще в стране, отец и говорил, что хозяина нет, был бы хозяин, ничего подобного не допустил бы. Причем он не мне, не матери это говорил, он как бы бормотал себе под нос.
Умер отец от классической болезни, от сердечной недостаточности — надорвался во время гражданской войны, во время революции. Человек очень честный, ответственный, он щепетильно относился к своим обязанностям, и когда в середине двадцатых годов старых специалистов стали заменять так называемыми «красными» директорами, которые в деле ничего не понимали, но осуществляли советскую власть на предприятии, очень переживал. «Скороход» национализировали в семнадцатом году, и отца не только оставили на работе, но даже повысили в должности. До революции он был мастером, а после революции руководство, видимо, сбежало, и его выбрали техническим руководителем, в «пару» красному директору. Он, конечно, вкладывал в дело всю свою душу, с немецкой аккуратностью. Ну и подорвал на этом здоровье. Перед смертью отец несколько лет проработал на «Пролетарской победе», как бы филиале «Скорохода». Зная характер отца, думаю, что волновало его не столько изменение в собственном положении на фабрике, а то, что серьезное и очень тонкое дело химической обработки кожи попало в неумелые руки. Помню, как, вернувшись домой с работы, он часами ходил из угла в угол, заложив руки за спину. О чем он думал? Одному Богу известно…
Смерть отца была первой потерей такого рода, с которой я столкнулся лицом к лицу. Не могу определить то свое состояние, не помню его, помню только, что мне было очень тяжело. Мы с матерью дежурили по очереди у постели отца, старались находиться все время рядом с ним. Временами он впадал в бред, ему что-то мерещилось, он говорил: «Куры какие-то ходят, надо их прогнать…» — какие куры в больнице? А потом мать велела мне пойти домой поспать, потому что предстояло дежурить у отца ночью, и я вернулся в больницу сменить ее только вечером; когда вошел в палату, там не было ни отца, ни матери, и я понял, почему. Медсестра так на меня посмотрела… Я у нее ничего не спросил, повернулся и пошел обратно. Ну что спрашивать! Все и так ясно.
Конечно, мне было очень тяжело, но это меня как бы не касалось, непосредственно не касалось. Хотя мысли о смерти и о собственной смертности приходили ко мне и до, и после кончины отца, но это были теоретические мысли. И разговоры на эту тему со старшим другом Борисом Ивановым, отцовский крестником, тоже можно назвать отвлеченными, я просто принимая в них участие, опять же теоретически. Я был, скажем так, недостаточно взрослый, чтобы по-настоящему переживать. А позже… Я понял, что такова жизнь. Я помнил отца, любил его, но мы начали по-настоящему сближаться и интересоваться друг другом буквально за полгода до его смерти. Отец стал воспринимать меня как взрослого, а не как мальчишку, который вьется около мамы. И я начал немного понимать отца, очень недолго и самое малое в нем. И оказалось в результате, что мужского начала у нас в семье не было. Не знаю, как все сложилось бы, останься отец в живых, мне не с чем сравнивать. Может быть, это кончилось бы очень скверно, если бы он выжил, его могли арестовать за то, что он немец, ведь уже близился тридцать седьмой год, и я сразу оказался бы сыном врага народа. Может быть, мне повезло, что все мои родственники были на том свете, те, кто мог нести ответственность до меня — отец и старший брат. И поэтому я не стал ни сыном, ни братом врагов народа. Время ведь было сумасшедшее, это я сейчас понимаю, что оно было сумасшедшее, а тогда не понимал.
Еще тяжелее я переживал смерть матери, которая скончалась уже после Великой Отечественной войны. Сестра сохранила мои письма того времени. Приведу из них несколько строк:
«4. IV. 52.
Вот опять пятница. Как и ты, я каждую пятницу, чаще, чем обычно, возвращаюсь мыслями к нашей мамане… Потерю мамы я переживаю тяжелее, чем смерть папы в 30-м году. Не то, конечно, чтобы я его меньше любил, а тогда оставалась мама, мы были еще мелкими и как-то инстинктивно «прятались за маму». Теперь «прятаться» не за кого, и это делает все более тяжелым.
Вспоминается многое из детства и из более поздних лет, и многое хотелось бы сделать по-другому, лучше…»
«15. V. 52.
Вчера и сегодня нахожусь под впечатлением двухмесячной нашей потери. Я вообще тяжелее, чем думалось, переживаю наше общее горе. Оно находит на меня часто и неожиданно, и дома, и на работе…»
Свободное копирование
