Итак, поступил я в немецкую школу, учился в ней, но в какой-то момент власти решили: зачем нам немецкие школы? И нас сделали русской школой, в которой я продолжал заниматься. Потом родилась идея, что стране нужны кадры (это действительно было так), выпускники школ должны были получать специальность и идти прямо на производство. И поэтому школы приобрели «уклоны». В нашей школе их было два: чертежный и химический, мы могли выбирать. Большинство «уклонялись» на химический, считалось, что за этой профессией будущее, но я не хотел в этот «уклон», я терпеть не мог химические запахи. Для того чтобы привлечь нас на химическое отделение, устроили экскурсию на химический завод, и я понял, что никогда в жизни больше не подойду к нему, потому что там буквально нечем дышать. Единственный цех мне запомнился, где делали борную кислоту, — там стояли ванны, в них постепенно оседали кристаллы борной кислоты, и воздух был получше. Но некоторые мальчишки, помню, пришли в восторг от того, что нельзя дышать: вот настоящее дело, это вам не детская игра!
Я «уклонился» на чертежное отделение, хотя оно больше подходило девочкам, будущим копировщицам, чертежницам. Но там имелось топографическое отделение. Стать топографом, бродить на свежем воздухе с теодолитом — вот это меня привлекало. Я проучился там один год, а потом один мой умный энергичный приятель, Савелий Соломонович Щедровицкий, царство ему небесное, тогда просто Савка, сказал: «Знаешь, надо отсюда сматываться!» Если бы не он, я скорее всего так бы и окончил топографическое отделение, потому что был человеком неинициативным, плыл более-менее по течению, в те времена во всяком случае.
«Быть топографом, — сказал Савка, — чушь какая-то!» И у нас с ним слово «топограф» стало ругательный: эх ты, топограф! Дурак, значит… Вот мы с ним и смотались. А куда идти? И тогда Савка решил, что надо идти в немецкую национальную школу. Все немецкие школы тогда уже были закрыты, но теоретически считалось, что в городе еще живут люди, которые не знают русского языка. Теоретически! А для них нужны школы? Нужны! И вот советская власть, Наркомпрос, создала немецкую, польскую, еврейскую национальные школы… Не знаю, может быть, были еще какие-нибудь национальные школы, но вот немецкую, польскую и еврейскую помню хорошо. И я окончил немецкую школу для лиц, плохо знающих русский язык. Это было смешно, потому что в нашей семье главный языком был русский, и мать со мной часто говорила по-русски. Я не отдавал себе отчета, что нас в семье учат немецкому языку, он вошел в мое сознание совершенно естественно, оба языка в нашем доме переплетались. Мать и отец старались говорить по-русски, потому что еще не кончилась война с Германией, первая мировая война, и они очень боялись, что мальчишки во дворе станут меня бить: немец! В отношении языка я не испытывая никакого дискомфорта, просто мы разговаривали, как разговаривалось, не вдаваясь ни в какие грамматические правила. Я слышал и перенимал оба языка, как перенимал бы их всякий ребенок. Причем маленьким я даже понимал эстонский, потому что моя мать и нянька были родом из Эстонии, и когда мать не хотела, чтобы я знал, о чем идет речь, обе переходили на эстонский язык. Однажды они что-то сказали обо мне, а я им ответил, это их так потрясло, что я до сих пор помню и смеюсь. Позже учили меня и французскому языку, считалось, что в приличной семье ребенок должен владеть французским и уметь играть на фортепьяно.
Свободное копирование
